«Успокоение от приобретения очередной редкости никогда не наступает, сразу устремляешься в дальнейший поиск»: специалисты по антиквариату, архивам и археологии

Михаил Ядров

эксперт антикварной книжной торговли аукционного дома и галереи «Литфонд» в Санкт-Петербурге

С ЧЕГО НАЧАЛАСЬ ВАША ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ КАК ЭКСПЕРТА ПО АНТИКВАРНЫМ КНИГАМ? ПОМНИТЕ ЛИ ВЫ ПЕРВУЮ НАЙДЕННУЮ ВАМИ РЕДКУЮ КНИГУ?

С Федора Михайловича Достоевского… Однажды мне захотелось прочитать все произведения писателя с глубоким погружением в контекст каждой публикаций. При всем изобилии современных переизданий классиков, ни одно из них не удовлетворяло потребности в полноте, качестве издания и оформлении. Я начал искать «то самое»! Так открылся антикварно-букинистический мир: как и кто публиковал, сколько изданий существует вообще, чем они содержательно отличаются, какое больше ценится и прочее. Впоследствии я стал восстанавливать библиографию каждого интересующего меня автора, и небольшое увлечение постепенно расширилось до профессиональной и исследовательской деятельности.

Воспоминание об особой первой книге восстановить трудно: прелесть книжек в том, что их все-таки много! Но определенно большую ценность для меня имеет подаренная другом «Весна в Фиальте» Владимира Набокова, выпущенная культовым эмигрантским издательством Ardis.

КАК ДАВНО ВЫ РАБОТАЕТЕ В ЛИТФОНДЕ И В ЧЁМ ЗАКЛЮЧАЕТСЯ ВАША ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ЗДЕСЬ? ИЗ ЧЕГО СОСТОИТ ВАША РАБОТА? КАК УСТРОЕН ВАШ ОБЫЧНЫЙ РАБОЧИЙ ДЕНЬ?

В «Литфонде» я работаю 2 года. Ежедневно мы с коллегами оцениваем и подготавливаем к продаже десятки и даже сотни книг и предметов искусства. Попадают они к нам не из ниоткуда: у каждого предмета есть свой владелец — тот, кому вещь могла достаться по наследству, опытный антикварный дилер или серьезный коллекционер, для которого продавать и пополнять коллекцию новым — долголетний образ жизни.

Наша повседневная задача — сразу понимать, с чем к нам пришли, какой у этого контекст и актуальная оценочная стоимость. Затем все предметы проходят через подробное описание с привлечением научной базы и передаются для профессиональной фотосъемки. Самое сложное, интересное и ответственное — найти и открыть их не очевидную ценность: на аукционы часто попадает то, что еще не видел ни один крупный исследователь или то, что вовсе считалось утраченным.

КАКИМ ОБРАЗОМ УСТРОЕН ОТБОР ЛОТОВ ДЛЯ ЛИТФОНДА?

В большинстве случаев мы отбираем лоты на аукцион уже непосредственно в офисе. Можем оценить их дистанционно через форму на сайте или ознакомиться сразу на месте: у нас понятная система записи, где можно выбрать необходимый отдел для посещения — отдел книг, рукописей, фотографий или декоративно-прикладного искусства, живописи и графики. При большом количестве предметов или их габаритов, мы приезжаем по адресу владельца.

ЧТО, НАПРИМЕР, ВОЗМОЖНО ВЫСТАВИТЬ НА АУКЦИОН ИЗ ЛИЧНЫХ БИБЛИОТЕК, А ЧТО, СКОРЕЕ ВСЕГО, НЕ БУДЕТ ИМЕТЬ ТАКОЙ ЦЕННОСТИ?

Наиболее востребованные издания на наших аукционах — прижизненные книги классиков Золотого и Серебряного века русской литературы, издания с автографами, книги русского авангарда, детские иллюстрированные издания и многое-многое другое. К каждой книге надо подходить индивидуально: тематическое разнообразие востребованных на антикварном рынке предметов настолько обширно и так динамично меняется, что строгими обобщениями есть риск отвергнуть потенциальное сокровище. Для себя я сформулировал такое правило: никогда не отказываться умозрительно — всё нужно смотреть и по возможности вживую.

КАК ВЫ ОПРЕДЕЛЯЕТЕ, ЧТО КНИГА ПРЕДСТАВЛЯЕТ ИНТЕРЕС — ИСТОРИЧЕСКИЙ, ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ИЛИ КОЛЛЕКЦИОННЫЙ?

Системные знания, умение работать с источниками, опора на историю продаж и, конечно, интуиция, подкрепленная практическим опытом и насмотренностью. Мы стараемся пополнять рабочую библиотеку новыми изданиями, уточняющими сведения по тем направлениям, с которыми работаем, следим за научными публикациями, а в спорных вопросах консультируемся с экспертами и коллекционерами.

ЧТО ВАЖНЕЕ В АНТИКВАРНОЙ КНИГЕ: ОФОРМЛЕНИЕ, СОДЕРЖАНИЕ, ТИРАЖ ИЛИ, МОЖЕТ БЫТЬ, ИСТОРИЯ ВЛАДЕЛЬЦА?

При наличии хотя бы одного из этих факторов уже можно говорить о коллекционной востребованности: заурядное содержание затмевается ярчайшим оформлением, а внешне непримечательный экземпляр может иметь всеобщую историческую значимость или происходить из известного авторитетного собрания.

Чрезвычайно редко, когда один экземпляр совмещает в себе сразу все факторы. Такие книги имеют особое сияние и появление их открытой продаже всегда чудо. Мы называем их «экземпляры музейного уровня».

В пример могу привести издание с первой публикацией важнейшего теоретического труда Казимира Малевича «Мир как беспредметность» (Мюнхен, 1927) с дарственной надписью художнику Льву Юдину — одному из самых преданных учеников Малевича. Книга была продана на нашем аукционе в октябре 2024 года за 1,8 млн. рублей. В этом экземпляре есть всё: интереснейший контекст публикации (книга вышла в культовой серии книг Баухауса, во время поездки Малевича в Европу), «революционное» содержание, модернистский дизайн Ласло Мохой-Надя, уникальный автограф автора и, его адресат, занимающий важное место в истории русского авангарда. На основе этого экземпляра можно выстроить несколько подробных рассказов, расходящихся в разные стороны.

РАССКАЖИТЕ ОДНУ ИСТОРИЮ О САМОЙ ИНТЕРЕСНОЙ ВАШЕЙ НАХОДКЕ?

Формат работы не предполагает личных находок. Скорее можно говорить о неожиданных знакомствах, которые приводят к удивительным коллекциям. К таким случаям как раз относится история с автографом Казимира Малевича. После этой продажи нам открылась возможность организовать отдельный аукцион «Лев Юдин и его окружение», где были представлены его книжная и журнальная графика, макеты и эскизы иллюстраций к детским книгам, рисунки и офорты 1930–40-х годов и его эксперименты с фотографией и бумажной скульптурой. Совместно с музеем Иосифа Бродского «Полторы комнаты» была организована двухнедельная предаукционная выставка, на которую пришло множество людей как впервые узнавших о Льве Юдине, так и тех, кто вырос на книгах с его замечательными иллюстрациями. Работа с лотами такого уровня оставляет сильнейшее впечатление.

ЕСТЬ ЛИ КНИГА, О КОТОРОЙ ВЫ МЕЧТАЕТЕ, НО КОТОРУЮ ПОКА НЕ УДАЛОСЬ НАЙТИ ИЛИ ПРИОБРЕСТИ? И ЕСТЬ ЛИ НАХОДКА, ЗНАЧИМОСТЬ КОТОРОЙ ВЫ ОСОЗНАЛИ ТОЛЬКО СПУСТЯ ВРЕМЯ?

Успокоение от приобретения очередной редкости никогда не наступает, сразу устремляешься в дальнейший поиск. Но я бы точно выделил «Супрематический сказ про два квадрата» Эль Лисицкого.

Все издания я ищу целенаправленно, поэтому случайности практически невозможны. Но история о находке внутри своей же библиотеки у меня всё же есть: в один из походов в букинист я купил брошюру, выпущенную к 70-летию эмигрантского издательства YMCA-Press, со статьями организатора издательства Антона Карташева и, с 1978 года, его бессменного директора Никиты Струве, благодаря которому сохранен огромный корпус произведений русской литературы XX века. Книга надолго легла на полку, до случая. И когда понадобилась, я обнаружил, что статью Никиту Струве предваряет его автограф!

Наталья Александрова

руководитель отдела рукописей ГМИИ им. А.С. Пушкина

КАК НАЧАЛСЯ ВАШ ПУТЬ В ИЗУЧЕНИИ РУКОПИСЕЙ И АРХИВОВ?

После окончания школы я решила поступать в Московский государственный историко-архивный институт. Это уникальное учебное заведение, где нас с первых дней обучали работе с первоисточниками. У нас была одна из лучших в стране школ источниковедения. Преподаватели научили нас профессионально работать с документами, понимать их с разных аспектов и, главное, любить их. Я горжусь своим специализированным образованием — я историк-архивист по профессии.

ЧТО ПРИВЕЛО ВАС К РАБОТЕ В ПУШКИНСКОМ МУЗЕЕ?

Я работаю в Пушкинском музее с апреля 1992 года. Сейчас я являюсь заведующей отделом, но заняла эту должность недавно, три года назад. Мне предложили работу в музее, так как в нашем отделе долгое время работало всего два человека. Александра Андреевна Демская была одной из основательниц нашего архива. Отдел научного архива официально создали в 1945 году при Сергее Дмитриевиче Меркурове, нашем великом реформаторе. Идея принадлежала Надежде Николаевне Клейн, вдове архитектора Романа Ивановича Клейна, который построил здание музея. Она собирала разрозненные документы, находившиеся в отделах, и объединила их с комплексом материалов, который хранился при научной библиотеке, и ей понадобился профессиональный историк-архивист. В 1951 году в музей пришла Александра Андреевна, которая буквально своими руками создала наш архив: из листовой россыпи формировала фонды, распределяла материалы по описям, вручную сшивала дела. Мы до сих пор делаем это вручную.

В 1991 году Александра Андреевна готовилась выйти на пенсию, и ей нужна была смена. Меня пригласили на ее доклад, посвященный Ольге Хохловой, первой жене Пабло Пикассо и русской балерине. Доклад, основанный на собранных по крупицам сведениях о ее происхождении и жизни, меня впечатлил. Тогда я поняла, какие интересные задачи решают в музее, и решила прийти сюда. В 2018 году, когда внук Хохловой привез в музей выставку «Пикассо & Хохлова», мы с гордостью опубликовали этот доклад.

КАК ВЫ СОВМЕЩАЕТЕ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКУЮ РАБОТУ С РУКОВОДСТВОМ ОТДЕЛОМ РУКОПИСЕЙ? ЧТО ДЛЯ ВАС БЛИЖЕ?

Работа архивиста неотделима от исследований, так как научная инвентаризация фондов требует широкого анализа. При обработке фонда мы не можем оставить документ «слепым» — нужно раскрыть его суть, установить корреспондентов, проверить датировки, привлекая дополнительный материал. В нашем отделе хранятся уникальные документы: история музея, фонды художников, коллекционеров, организаций, а также личные архивы наших сотрудников. Это обеспечивает широкий круг интересов и задач. Исследовательская работа — основа нашей деятельности, и отказаться от нее невозможно. На основе обработанных источников мы готовим публикации документов, статьи, лекции и экскурсии. Кроме того, наши материалы востребованы внешними исследователями. У нас есть читальный зал, открытый дважды в неделю для посетителей, а сотрудники музея работают с архивом с понедельника по пятницу. В год у нас около 400–500 посещений.

Руководство отделом для меня не составляет труда. Я работаю в этом коллективе всю жизнь, и мои коллеги — единомышленники, высокопрофессиональные, эрудированные, , преданные своему делу. У нас сложилась система, которой мы все придерживаемся. Работать в такой среде — настоящее удовольствие, и это не преувеличение. Мы занимаемся историей музея, его культурным контекстом, фондами художников и коллекционеров, а также архивами организаций, связанных с музеем.

КАКИЕ ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ ВЫ ИСПОЛЬЗУЕТЕ ПРИ РАБОТЕ С АРХИВАМИ В КОНТЕКСТЕ МУЗЕЙНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ?

Главный принцип — неделимость фонда. Мы сохраняем материалы в целостности, даже если они напрямую не относятся к истории музея, например семейные документы в личных фондах. Это важно для социокультурного контекста. Второй принцип — любовь и уважение к истории музея. Все наши коллеги имеют гуманитарное образование — историки, архивисты, искусствоведы — и обладают широкой культурной эрудицией, что значительно помогает в работе. Мы стремимся максимально раскрывать содержание документов, чтобы они служили исследователям, и вошли в научный оборот.

КАКИЕ ТРУДНОСТИ ИЛИ СЛОЖНОСТИ ВОЗНИКАЮТ, КОГДА ВЫ НАЧИНАЕТЕ РАБОТУ С МАЛОИЗУЧЕННЫМИ КОЛЛЕКЦИЯМИ ИЛИ ФОНДАМИ?

Одна из главных сложностей — объемы поступающих фондов. Например, в 2020 году мы приняли архив Ольги Осиповны Ройтенберг, известного искусствоведа, изучавшего художников 20–30-х годах, выпускников ВХУТЕИНа и ВХУТЕМАСа, чье поколение пострадало от репрессий и войны. Она начала исследования в 1970-е годы, и после ее смерти друзья издали ее книгу «Неужели кто-то вспомнил, что мы были…». Этот заголовок родился из слов одного из художников, удивленного ее вниманием к их судьбам.

Архив Ройтенберг включает ее личные, семейные и научные материалы, а также документы художников, которые она собирала: дневники, письма, воспоминания, фотографии, зачетные книжки, студенческие билеты. Поскольку архив поступил к нам спустя 15 лет после ее смерти, он представлял собой листовую россыпь. Мы разделили его на две описи: архив самой Ройтенберг и материалы художников. Теперь мы сверяем почерки, соединяем разрозненные фрагменты, определяем авторство и датировку документов, идентифицируем людей на фотографиях. Это кропотливая работа, но она приносит радость, когда удается установить личность или контекст документа. Каждый документ должен быть подробно описан: что это за материал, к какому событию он относится и другие детали. Это требует времени, но без такой работы документ не сможет быть введен в научный оборот. Наша цель — создать описи и справочные каталоги, чтобы исследователи могли легко найти нужные материалы. Когда документ обретает своего исследователя — это главная награда за наш труд.

РАССКАЖИТЕ О КОЛЛЕКЦИИ СЕРГЕЯ ЩУКИНА. КАК ВЫ ПРИШЛИ К РАБОТЕ С НЕЙ? КАК ОТКРЫТИЕ НЕИЗВЕСТНЫХ ЧАСТЕЙ КОЛЛЕКЦИИ ПОВЛИЯЛО НА ВЫСТАВОЧНУЮ И НАУЧНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ МУЗЕЯ?

В 1948 году Государственный музей нового западного искусства был закрыт постановлением правительства. Его фонды разделили между Пушкинским музеем и Эрмитажем. ГМНЗИ был создан на основе национализированных в 1918 году коллекций Сергея Щукина и Ивана Морозова. В 1923 году их объединили в единый музей. При разделе в 1948 году Эрмитаж получил большую часть живописи, а наш музей — на ряду с живописью полную коллекцию графику, скульптуру, декоративно-прикладное искусство, плакаты, библиотеку и архив. Мы считаем себя правопреемниками ГМНЗИ.

В середине 1960-х гг. Александра Андреевна Демская начала работу с архивом ГМНЗИ. По предложению замдиректора по науке Бориса Робертовича Виппера она занялась изучением коллекций Щукина и Морозова. Изначально она думала, что на каждого коллекционера уйдет полгода, но исследование заняло 30 лет. В архиве ГМНЗИ было мало документов этих коллекционеров. Александра Андреевна выделила их в отдельные коллекции с целью пополнить фонды. Она искала родственников, так как оба коллекционера эмигрировали, и их семей в России почти не осталось. Ей удалось спасти семейный архив Щукиных. Она нашла племянницу Щукина, Екатерину Александровну Мясново, про которую было известно, что фамилия ее напоминает что-то съестное и живет она в самом большом доме на Садовом кольце. Александра Андреевна вычислила адрес, осматривая почтовые ящики обнаружила фамилию Мясново, познакомилась с Екатериной Александровной и стала записывать ее воспоминания. Удалось приобрести часть семейной переписки и фотографий. После смерти Мясново архив едва не попал в утиль, но Александра Андреевна успела его спасти.

Коллекция Щукина и Морозова включает их личные материалы. Делопроизводственные документы ГМНЗИ, отражающие движение их коллекций в 1920–1930-е годы, хранятся в фонде ГМНЗИ. На основе этих материалов хранитель Алексей Валерьевич Петухов выявил неизвестную часть коллекции Щукина. Помимо известных работ нового искусства конца XIX — начала XX века, Щукин собирал египетские артефакты, восточное искусство. В его особняке хранились также фарфор, иконы и скульптура, которые не выставлялись публично. Эти «непрофильные» предметы в 1920-1930-е годы постепенно передавались в другие музеи. Исследование Петухова раскрыло новые грани личности Щукина, показав его страсть к Египту и другим видам искусства. Это открытие стало важным вкладом в научную и выставочную деятельность музея, подчеркнув значение кропотливой работы архивистов.

Екатерина Волкова

руководитель отдела живописи, графики и декоративно-прикладного искусства аукционного дома и галереи «Литфонд» в Санкт-Петербурге

С ЧЕГО НАЧАЛАСЬ ВАША ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ КАК ЭКСПЕРТА ПО ПОИСКУ ПРЕДМЕТОВ ИСКУССТВА? ПОМНИТЕ ЛИ ВЫ ПЕРВУЮ СВОЮ НАХОДКУ?

С детства искусство окружало меня повсюду. Коллекция фарфора моей любимой бабушки и домашняя библиотека стали первыми источниками вдохновения. Именно тогда зародилась моя любовь к прекрасному, желание узнавать историю вещей и разбираться в искусстве.

Но настоящей отправной точкой стала первая неожиданная находка. Ещё школьницей я случайно наткнулась на старую шкатулку в одной из городских скупок. Шкатулка выглядела неприметно — обычная деревянная коробка, покрытая тонким слоем пыли. Однако моё внимание привлёк странный звук внутри — будто там что-то перемещалось. Любопытство подтолкнуло меня разгадать эту тайну. Несколько дней ушло на поиски ключа к секрету шкатулки, пока однажды вечером я, наконец, не открыла потайную крышку. Внутри лежали два удивительных предмета: старое, пожелтевшее любовное письмо и небольшой серебряный кулончик в форме яйца.

Эта случайная находка пробудила во мне живой интерес к миру антиквариата и истории старинных вещей. Сегодня моя работа связана именно с поиском редких произведений искусства, раскрытием забытых историй и восстановлением утраченных связей между предметами прошлого и настоящим. Благодаря этой страсти каждая новая встреча с произведением искусства становится захватывающим приключением — полным открытий и чудесных сюрпризов.

КАК ДАВНО ВЫ РАБОТАЕТЕ В «ЛИТФОНДЕ»? КАК ПРОХОДИТ ВАШ ОБЫЧНЫЙ РАБОЧИЙ ДЕНЬ ЗДЕСЬ?

Я работаю в этой сфере чуть меньше года. Дни — очень насыщенные! Порой они начинаются с поездки в квартиру или в галерею, чтобы осмотреть и оценить предметы искусства. А порой — с офисных забот: ответить на входящие заявки, принять предметы, оформить договор, подготовить их к передаче будущему владельцу. Ну и, конечно, описать пару лотов для каталога грядущего аукциона и подготовить их к фотосъемке.

РАССКАЖИТЕ ОДНУ ИСТОРИЮ О САМОЙ НЕОЖИДАННОЙ ВАШЕЙ НАХОДКЕ.

Ну таких историй много! Почти каждая вещь, которая попадает на аукцион с маркировкой «топ-лот», — это та самая неожиданная находка. Не только для нас, но и для всей страны, а иногда и для мира. Предметы искусства — изначально уникальные, и само по себе большое дело — сохранить их и донести до наших дней в целости. А сколько за ними скрыто историй!

Например, ваза «Урожай» Наталии Яковлевны Данько, обнаруженная в частной коллекции. Она была создана для Второй Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, проходившей летом 1940 года в Москве, и предназначалась для продажи в Ленинградском павильоне. Большая фарфоровая ваза, которая пережила все потрясения в Ленинграде и дошла до нас всего лишь с одним незначительным сколом, — это настоящая удача!

ТЯЖЕЛО ЛИ ВАМ РАССТАВАТЬСЯ С НАЙДЕННЫМИ ПРЕДМЕТАМИ ИСКУССТВА?

Работа в сфере искусства предполагает тесное взаимодействие с уникальными объектами культуры. Я осознаю ценность каждой вещи не только для себя лично, но и для общества в целом. Поэтому процесс передачи предмета новому владельцу я воспринимаю не как утрату, а как выполнение важной миссии по сохранению культурного наследия. Когда предмет находит нового хозяина, я чувствую радость и удовлетворение от того, что работа выполнена качественно и профессионально.

С КАКИМИ СЛОЖНОСТЯМИ ВЫ СТАЛКИВАЕТЕСЬ В ПРОЦЕССЕ ЭКСПЕРТНОЙ ОЦЕНКИ ПРЕДМЕТОВ? СТАЛКИВАЛИСЬ ЛИ ВЫ СО СЛУЧАЯМИ ПОДДЕЛОК?

В процессе экспертной оценки предметов, особенно представляющих историческую или художественную ценность, нередко возникают определенные трудности. Часто приходится иметь дело с объектами, о происхождении которых известно мало или вовсе ничего.

Конечно, в практике бывали случаи, когда предмет оказывался подделкой. Это всегда неприятно, но является частью профессиональной деятельности. Важно извлекать уроки из таких ситуаций, анализировать ошибки и постоянно совершенствовать свои навыки. В конечном итоге именно опыт помогает минимизировать риск повторения подобных случаев.

ЕСТЬ ЛИ У ВАС СОБСТВЕННАЯ КОЛЛЕКЦИЯ ИСКУССТВА?

Я не могу назвать себя коллекционером, но у меня есть несколько милых вещиц ушедшей эпохи. Например, детское кресло из красного дерева первой половины XIX века, обитое шелком, несколько расписных фарфоровых японских рюмок для саке, а также несколько работ известных мастеров XIX века и графика современных художников.

Павел Никулин

хранитель фондов Отдела искусства и археологии Античного мира ГМИИ им. А.С. Пушкина, археолог

КАК НАЧАЛСЯ ВАШ ПУТЬ В АРХЕОЛОГИИ?

Моя история началась с экспедиции в 2012 году. Будучи первокурсником Московского государственного областного университета имени Крупской, в конце июля я отправился на археологическую практику в Керчь, древний греческий полис Пантикапей. С тех пор и по сей день, с 2012 по 2025 год, я ежегодно участвую в раскопках этого памятника под руководством Владимира Петровича Толстикова, заведующего отделом искусства и археологии Античного мира ГМИИ им. А.С. Пушкина.

До 2016 года я работал на раскопках без официальной должности, по сути, как волонтер-землекоп. Ездил в экспедицию каждый август, совмещая с учебой. После защиты диплома Владимир Петрович предложил мне должность лаборанта в отделе, и я стал ездить в экспедиции уже как научный сотрудник. Разница между землекопом и научным сотрудником в том, что землекоп занимается выемкой, просеиванием грунта и первичной обработкой находок, а научный сотрудник контролирует целые участки или квадраты раскопок, отвечая за более масштабные задачи. При этом я продолжаю копать, но теперь делаю это более осознанно, с пониманием особенностей грунта и техник раскопок. Навыки приходят с опытом: где-то нужно аккуратно подрубить горизонтально, где-то использовать кисточку или даже зубную щетку.

РАССКАЖИТЕ ПРО ИСТОРИЮ БОСПОРСКОЙ АРХЕОЛОГИЧЕСКОЙ ЭКСПЕДИЦИИ.

Боспорская археологическая экспедиция работает уже более 80 лет, и в этом году отмечает юбилей. Идея экспедиции в Пантикапей зародилась в 1944 году, во время Великой Отечественной войны. Основной задачей было выявление и сохранение разрушенных объектов культурного наследия Керчи, где после войны был полностью уничтожен музей древностей. Цель заключалась в структурном анализе памятника и оценке ущерба, нанесенного войной.

Пантикапей — памятник мирового значения, столица одного из древнейших государственных образований на территории современной России. Экспедицию возглавил Владимир Дмитриевич Блаватский, основавший в 1945 году отдел античной археологии в Институте археологии РАН и античный сектор в Государственном музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина. До начала 1950-х годов экспедиция работала совместно с двумя институтами. После того как Блаватский был направлен на раскопки в Истрию, экспедицию возглавила Ирина Дмитриевна Марченко. Основная задача осталась прежней: выявление, сохранение и изучение археологического наследия Северного Причерноморья, особенно античного, которое связывает Россию с Европой через общий культурный код.

КАКИЕ ОСНОВНЫЕ ТРУДНОСТИ ВОЗНИКАЮТ ПРИ РАБОТЕ В ПАНТИКАПЕЕ И ПОЛЕВОЙ РАБОТЕ НА МЕСТЕ?

Пантикапей — один из сложнейших античных памятников на территории современной России. Он расположен на горе Митридат, где рельеф усложняет исследование культурных слоев. Современный рельеф горы не соответствует древнему, из-за чего более поздние слои, например, III века до нашей эры, могут находиться ниже более ранних, таких как V век до нашей эры. Пантикапей, основанный в конце VII века до нашей эры греческими колонистами на западном берегу Боспора Киммерийского, непрерывно существовал более двух с половиной тысяч лет. Это создает сложности: строительные остатки сильно разрушены, так как камень часто забирали для строительства, особенно в XIX веке, когда мрамор и известняк пережигали для новых построек Керчи. К трудностям добавляются также и следы Великой Отечественной войны: раскопы на Митридате испещрены окопами и траншеями, оставшимися от румынских и немецких войск. Керчь дважды была под оккупацией, и эти «шрамы» до сих пор видны. Например, несколько лет назад на одном из участков мы наткнулись на минометную воронку середины XX века рядом с классическими слоями V века до нашей эры. Опыт Владимира Петровича неоценим: его глубокое понимание памятника и стратиграфии помогает справляться с этими вызовами.

Существует мнение, что археолог не должен долго работать на одном памятнике, но в случае Пантикапея это не так. Здесь требуется мастерство, которое приходит с годами. Как боец, знающий один удар в совершенстве, археолог, посвятивший жизнь одному объекту, достигает уникального уровня восприятия, вплоть до интуитивного понимания слоев и находок.

Основные сложности экспедиции связаны не с природно-климатическими условиями, перебоями с электричеством или водой. Главное препятствие — человеческий фактор. Даже у людей с многолетним опытом возникают разные ситуации. Работа в полевых условиях требует устойчивой психики. Жизнь в палатке и восьмичасовой рабочий день на жаре — серьезное испытание для тех, кто не привык к таким условиям. Экспедиция длится 46 дней. Некоторые быстро адаптируются, но для многих, особенно тех, кто ценит комфорт, полевые условия становятся вызовом — несмотря на наличие душа, кухни и повара. Также в коллективе могут возникать конфликты, которые важно своевременно разрешать. Археолог с опытом становится отчасти психологом: нужно уметь выслушать, поддержать или, наоборот, дать человеку пространство для перезагрузки. Даже в дружном коллективе из 35-40 человек сорок дней в полевых условиях неизбежно создают напряжение, которое требует совместных усилий для преодоления.

КАК ОБЫЧНО ПРОХОДИТ ДЕНЬ В ЭКСПЕДИЦИИ?

Рабочий день волонтера начинается с подъема в 6:00–6:30, затем легкий завтрак. С 7:00 до 10:00 — работа на раскопе. Им всегда предоставляют консультацию о находках и датировке. В 10:00 — завтрак в лагере, затем час перерыва. С 11:00 до 15:00 продолжаются раскопки, после чего следует обед. Далее у волонтеров свободное время. Для заинтересованных проводятся лекции и полевые занятия. Многие молодые волонтеры, особенно студенты, после работы предпочитают отдых на море, и это тоже учитывается.

РАССКАЖИТЕ ПРО НЕДАВНИЕ ОТКРЫТИЯ ЭКСПЕДИЦИИ. КАКИМИ ОНИ БЫЛИ?

На Акрополе, центральной части города, найдены артефакты скифской культуры, связанные с киммерийским кругом, что заставило пересмотреть гипотезы о развитии региона. К концу V века до нашей эры на Боспоре фиксируется кризис, подтвержденный археологическими данными на памятниках, таких как Тиритака, Мирмекий и Нимфей, где обнаружены следы пожаров. Ранее для Пантикапея такие следы для этого периода не были зафиксированы, но недавно мы нашли пожарища с наконечниками скифских стрел и человеческими останками, что указывает на разрушительный слой, связанный с конфликтом, а не случайным пожаром.

Археология Боспора осложняется скудостью письменных источников. В отличие от греческих полисов Пелопоннеса или Великой Греции, где сохранилось больше письменных свидетельств, для Боспора доступны лишь фрагментарные упоминания у Страбона и Диодора Сицилийского. Скифы, находившиеся в тесном контакте с боспорскими эллинами, не имели письменности, что делает археологические исследования единственным способом реконструкции истории региона.

КАК ФИКСИРУЮТСЯ РЕЗУЛЬТАТЫ ВАШЕЙ РАБОТЫ? КАК ОНИ ВЛИЯЮТ НА НАУЧНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ ПУШКИНСКОГО МУЗЕЯ?

После экспедиции в Пантикапее начинается годичная работа: написание отчетов, осмысление находок, сравнение материалов, чертежей, планов. Основная работа связана с музеем, где мы, в отличие от полевых археологов Института археологии, не можем проводить в поле 11–12 месяцев, так как являемся прежде всего музейными сотрудниками. Наша полевая деятельность тесно связана с научной работой музея.

Регулярно организуются выставки, и в ноябре 2025 года в Волго-Вятском филиале ГМИИ им. А.С. Пушкина откроется выставка, посвященная 80-летию экспедиции. На ней будут представлены последние находки, а также готовится научно-популярное издание. Археология, по словам Владимира Петровича, сродни хирургии, но мне ближе сравнение с работой детектива: мы восстанавливаем историю по крупицам, используя лопату, совок или кисточку.

Археология в музее пересекается с искусствоведением, но разница между кабинетным археологом и искусствоведом минимальна: оба изучают предметы, выстраивают типологические цепочки, анализируют иконографию и стилистику. Полевые археологи, постоянно работающие в экспедициях, отличаются, но методология кабинетной работы во многом схожа.

ЕСТЬ ЛИ У ВАС МЕЧТА, СВЯЗАННАЯ С БУДУЩИМИ РАСКОПКАМИ ИЛИ ИССЛЕДОВАНИЯМИ?

Моя мечта связана с изучением античных поселений, расположенных не у моря, а в глубине материка. По словам начальника отдела полевых исследований Института археологии Александра Александровича Масленникова, в советский период античные экспедиции сосредотачивались на прибрежных территориях, так как греческая культура была преимущественно морской, связанной с торговлей. Однако это оставило пробел в знаниях о поселениях в предгорьях или лесистых районах, упоминаемых, например, у Диодора Сицилийского. Исследование таких мест — задача для будущих поколений археологов.

Еще одна мечта — получить открытый лист, предоставляющий право на проведение археологических раскопок. Это сложная процедура, включающая разведки без шурфовки (прим.ред. — Шурфовка — это процесс выкапывания небольших ям (шурфов) для исследования грунта и проверки состояния фундаментов, закладка будущих раскопов), затем с шурфовкой, и, возможно, несколько этапов, прежде чем специалист с дипломом получит разрешение Министерства культуры на исследование значимого памятника. Даже квалифицированному археологу это право дается не сразу, что делает процесс особенно ответственным.

Анна Канунникова

руководитель букинистического магазина «Академия», проекта «Подписных изданий»

КАК И КОГДА ВЫ НАЧАЛИ ЗАНИМАТЬСЯ ПОИСКОМ КНИГ? ПОЧЕМУ ВАМ ИНТЕРЕСНА БУКИНИСТИКА?

Я работаю с книгами очень давно, уже почти 10 лет. Я всегда работала с новыми книгами, но в какой-то момент, когда мы в «Подписных» делали ремонт второго этажа, я прогуливалась по будущим помещениям со знакомым, и мы обсуждали перспективы, что открываются нам. Мы стали думать, как здорово было бы познакомиться с людьми из антикварной книжной сферы. Дело в том, что если вы долго работаете в книжном магазине, то все издания вам уже знакомы, нет эффекта удивления, нет процесса поиска. Такой опыт случайного поиска мог случится только в зарубежных книжных, которые посетить непросто, либо в магазинах старой книги. Как книготорговец я понимала, что там можно найти много интересных текстов и изданий, которых сейчас нет в доступе.

Потом мы открыли второй этаж, а мои походы по букинистам оставались хобби. Тогда же наступил карантин, всем было тревожно и непонятно. Я подумала, что стоит походить по букинистическим магазинам и предложить им продавать некоторые свои книги у нас. Для меня это возможность получить доступ к полкам с книгами, а для них — возможность найти читателей. Мы брали книги у букинистов на реализацию: продавали их, прибыль перечисляли книжным. Стало понятно, что интерес есть! Спустя год я уже несколько раз в месяц собирала большие коробки с книгами, перевозила их, описывала, категоризировала, полностью курировала букинистические полки. Потом у меня появилась маленькая команда, и мы смогли сами потихоньку заниматься приемом книг.

Первый большой книжный архив, с которым я работала, выглядел так: у нас на заднем дворе припарковалась газель с безумным на тот момент количеством книг. Это было собрание человека, который был художественным руководителем ленинградской филармонии. Это были книги по музыке, как из СССР так и из других стран. Он был настоящим книжным коллекционером, а его семья понимала, что сейчас книги лежат без дела и нужно найти пути, чтобы они продолжали читаться.

Казалось бы, я разъезжаю по квартирам, разбираю книжные архивы и всё. Но меньше чем через год, магазин «Академкнига» по соседству с «Подписными изданиями» закрылся на Литейном и переехал на 9 линию ВО, ближе к Первой академической типографии Наука — помещение было выставлено на торги. Мы решили продолжать традицию места, выкупили помещение и решили отдать его под наше новое букинистическое направление.

А ЕСТЬ ЛИ ЧАСТЬ РАБОТЫ, КОТОРАЯ ЯВЛЯЕТСЯ ДЛЯ ВАС ВЫЗОВОМ?

Да, первое, что приходит в голову — все книги не спасти. Необходима некоторая эмоциональная отстраненность, потому что и пространство ограничено. Наверное, это проблема для всех книжников — отсутствие места. Я сама не коллекционер, я спокойно отношусь к обладанию книгами, люблю их дарить и передавать.

Моя работа, конечно, тесно связана с памятью. Получая книжный архив, чаще всего мы понимаем, что он принадлежал человеку, которого, скорее всего, уже нет с нами. А у родственников могут быть разные мысли по поводу его книг. В Петербурге есть такие узкие комнаты с одним окном в конце, мы называем их «вагонами». Бывают такие комнаты-вагоны, полностью заполненные книгами, от пола до потолка в четыре ряда от стены. А между — проход, в котором стоит, например, кушетка и всё. Я видела не одно такое помещение. По этой картине сразу становится понятно, что человек провел в этой комнате очень много времени и, скорее всего, там же ушел в мир иной.

НА ЧТО ВЫ ОБРАЩАЕТЕ ВНИМАНИЕ, ВЫБИРАЯ КНИГИ? ЕСТЬ ЛИ НЮАНСЫ, КОТОРЫЕ ПОМОГАЮТ ВАМ СДЕЛАТЬ ВЫБОР В МОМЕНТЫ СОМНЕНИЯ?

Это только личный опыт. Насмотренность, знания, книжная интуиция и упорство. Иногда что-то особенное можно найти на полу под слоем пыли.

Важно уметь отключать скепсис: иногда приходишь, видишь книжные полки и кажется, будто всё уже понятно. Мне же кажется, что тут как и в случае знакомства с человеком — по первому впечатлению можно подумать одно, а потом, спустя время, выясняется, что он совсем другой. Думаю, что с библиотекой всё так же складывается.

Хочу сказать, что мне еще и повезло с командой, во многом мы совпадаем — обращаем внимание на практики чтения, принятые в случае конкретных книг. Мы сохраняем все пометки и находки, которые часто вкладывают в книги. Естественно, часто попадаются дневники. Когда мы понимаем, что сталкиваемся с чем-то из семейного архива, то возвращаем всё владельцам и просим забрать. Если же владельцев нет или их невозможно установить, то дневники или старые фотографии сохраняем мы. Конечно, это непрекращающийся поток находок, потому что книга — это предмет, в котором часто что-то хранят. Чаще всего у нас спрашивают, находим ли мы деньги. Да, один раз это было, но человек забыл их буквально позавчера и сразу же за ними вернулся. Чаще всего люди оставляют в книгах билеты, визитки, рекламы каких-то уже не существующих мест. Нас всё это завораживает, и поэтому мы это сохраняем. Даже сделали в магазине несколько недель назад шкафчик, куда складываем все эти вещи, чтобы самим на них смотреть.

У нас был опыт работы с большими архивами — однажды нам передали библиотеку двух филологов: литературоведа и культуролога Елены Душечкиной и ее мужа фольклориста Александра Белоусова. Тогда для нас это был безумный объем — около 8 000 изданий. Мы описали каждое, составили каталог, чтобы ориентироваться. По ходу работы мы были на связи с наследниками и вместе придумывали, как все эти книги объединить. В итоге мы сделали экслибрис — печать, которую коллекционеры часто используют, чтобы обозначить свое собрание. Теперь эта книжная коллекция никогда не перестанет существовать, потому что она объединена одним знаком.

ЕСТЬ ЛИ КНИЖНАЯ НАХОДКА, КОТОРАЯ ЗА ВСЁ ЭТО ВРЕМЯ СТАЛА НАИБОЛЬШИМ УДИВЛЕНИЕМ?

Это не редкий вопрос, но я каждый раз теряюсь с ответом. С одной стороны, это может быть редкость, которую я и не ожидала подержать в руках — например, какой-нибудь альбом начала века. Но многое может вызвать удивление, например, иногда смотришь на книгу и думаешь, что когда-то эти люди собрались, написали ее, издали, а потом она исчезла, и больше никто эту книжку не увидит. Порой попадаются тиражи с цензурой, где вычеркнуты имена «врагов народа».

Однако, пожалуй, самое удивительное в наших находках: двухтомник Ольги Берггольц, надписанный одному литературному критику, в котором мы обнаружили ее письмо — она предупреждает, что приболела и не сможет прийти в гости проведать адресата, поэтому посылает вместо себя свою помощницу по хозяйству.

Рабочие экземпляры Доры Григорьевны Лившиц, переводчицы с французского и английского, именно благодаря ее работе у нас есть «Три мушкетера», по этим книгам видна работа переводчицы, все ее пометки, корректура, исправления, размышления — это что-то невероятное.

И еще упомяну один рукописный дневник, адресованный ребенку, который только родился и растет-растет — и прочтет его только став взрослым. Мы надеемся, по крайней мере, что так и произошло.

Игорь Сажин

волонтер-архивист «Револьт-центра»

КАК ДАВНО ВЫ РАБОТАЕТЕ В «РЕВОЛЬТ-ЦЕНТРЕ»?

Я обрабатываю архив Р.И.Пименова на волонтерской основе, потому что мне интересно быть его биографом. С архивами я работаю давно по разным направлениям: исследовал свою семью, историю некоторых населенных пунктов в Республике Коми, работал с архивами города Сыктывкара для проекта «Пешком» по Усть-Сысольску.

КАК ВЫ ВПЕРВЫЕ УЗНАЛИ О РЕВОЛЬТЕ ИВАНОВИЧЕ ПИМЕНОВЕ, И ПОЧЕМУ ЕГО ФИГУРА ОКАЗАЛАСЬ ДЛЯ ВАС ВАЖНОЙ? КАКИЕ ОТКРЫТИЯ ИЛИ ДОКУМЕНТЫ ИЗ АРХИВА ПИМЕНОВА ОКАЗАЛИСЬ ДЛЯ ВАС ОСОБЕННО НЕОЖИДАННЫМИ?

Пименова я знал лично в 80-х годах XX века, слушал его лекции, один раз был у него дома. Его личность меня интересовала давно, потому что он, являясь доктором физико-математических наук, разбирался в истории и подавал ее очень интересно, концептуально, хорошо работал с источниками. Как историку мне был интересен человек, так увлекательно подающий предмет, умеющий так профессионально обрабатывать источники. Позже меня заинтересовала его судьба. Когда «Револьт-центр» получил архив Р.И.Пименова от родственников, я сам взялся его разбирать и увяз.

Исследования показали, что Пименов очень скрупулезно собирал всё, что окружало и касалось его жизни, отражало эпоху. Эта скрупулезность помогает воссоздавать историю Советского Сыктывкара 70-х и 80-х годов. Неожиданным оказалась его обширная переписка со всем миром, а также масса направлений его работы не только в геометрии, но и в разных других науках: биологии, языкознании, истории, философии.

КАКОЙ, ПО ВАШЕМУ МНЕНИЮ, ДОЛЖНА БЫТЬ РАБОТА С ЛИЧНЫМИ АРХИВАМИ?

В такой работе надо учитывать всё, что оставил нам источник исследования, каждую деталь, каждый элемент, который сначала кажется несущественным, а потом понимаешь, что эта незначительность лишь кажущаяся. Личный архив — это не про человека, это про эпоху, про связи между людьми, это про отсутствие плохих и хороших людей, это про людей вообще. Единственное, что спасает историю — это честный подход к тому человеку, которого исследуешь, а не мифологизация. Исследуемый человек и плох и хорош одновременно — это надо помнить. Пименов поражают своей честностью к окружающей действительности и скрупулезностью деталей.

ЧТО, НА ВАШ ВЗГЛЯД, ПРОИСХОДИТ, КОГДА ХУДОЖЕСТВЕННОЕ И ДОКУМЕНТАЛЬНОЕ СОЕДИНЯЮТСЯ В ОДИН ПРОЕКТ (НАПРИМЕР, В ВЫСТАВКУ «РАЗДЕЛЁННЫЕ»)?

Любое соединение эстетики и факта — это прежде рассказ о людях несущих эстетику, а не о факте. Факт — основа для постоянного творчества. После можно ходить по этой выставке и заново совершать открытия и обнаруживать что-то близкое тебе. Может быть оно будет в виде увиденного, услышанного и прочувствованного. Я считаю, что это даже более современно, чем кажется. Выставка про историю может быть выставкой про сегодняшний день, если соединять факт и эстетические акты.

ЧТО ЛИЧНО ВАС УДЕРЖИВАЕТ В В ВАШЕЙ ПРОФЕССИИ? ЕСТЬ ЛИ У ВАС ГЛАВНАЯ ЦЕЛЬ ИЛИ МИССИЯ?

В какой-то степени мы достигли этой выставкой результата. Те, кто пришел, удивились масштабу спецпереселенцев в Коми крае в 30-50-е годы. Главный же результат любого творческого акта — это удивление. Вот люди и удивлялись, обнаруживали что-то, что было рядом и было для них неведомо, казалось обыденным и вечным, но вдруг оказалось в новом видении. У нас была цель вернуться к взгляду на прошлое, которое проясняет наше будущее, наше настоящее. Мир, стоящий вокруг нас, вдруг оказался другим. И эта цель оказалась достигнутой. А переворачивать мир с ног на голову — это не наша цель.