Виктория Кошелева и Степан Привезенцев в Москве

РАССКАЖИТЕ, КАК ПОЯВИЛАСЬ ИДЕЯ СДЕЛАТЬ ЭТУ ВЫСТАВКУ?

Вика: Это наш первый совместный выставочный проект.

Маша: Как-то мы приехали в Париж в гости к ребятам, у них квартира — как музей, вся в их работах. Так возникла идея показать их вместе.

Вика: Когда я познакомилась со Стёпой, то невероятно влюбилась в его искусство, даже раньше, чем в него самого. У него чистый взгляд на форму, неиспорченный никакой школой. Когда мы еще дружили, Стёпа дарил маленькие объекты, сделанные своими руками, и я их с трепетом и любовью хранила.

Помню, у нас был разговор, когда я сказала Стёпе, что хотела бы, чтобы он продолжал (прим. ред. — заниматься скульптурой). Он говорит, что я его очень вдохновляю и поддерживаю. Стёпа тоже любит мои работы. И вот, в этой любви мы работаем уже давно. Я не смогла бы сделать совместную выставку с художником, чьи работы мне не нравятся, даже если мы в личных отношениях. Я занимаюсь живописью, но всегда мечтала, чтобы дома были скульптуры — вот такого плана — из дерева, живые. Когда мы стали жить вместе со Стёпой, эти скульптуры появились вокруг.

Однажды мы оказались в Италии и работали там в одном пространстве — для художников это интимная вещь. Стёпа работал с деревом и камнем, а я делала живопись, нам было очень комфортно. В жаре, спина к спине. Было классно: я немного подсматривала, что он делает, а он наблюдал за мной. Мы не то чтобы совпадаем в формах и визуальном языке, но по каким-то глубоким символам есть пересечения. Мы хорошо чувствуем работы друг друга. Не нужно ничего рассказывать, всё понятно без слов.

Стёпа: Мы видим одни и те же вещи последние несколько лет, но по-разному их излагаем.

Вика: Впервые мы попробовали соединить наши визуальные языки для совместного проекта с журналом Badlon. Я написала холст, который стал обложкой этого выпуска, а Стёпа сделал рамку из дерева. Кроме этих работ мы сделали фотопроект, в котором был отдельный персонаж — наш «ребеночек», сделанный из глины, наш плод любви.

Стёпа: Это была визуальная история, где мы играли роли разорившихся аристократов, которые живут в своем старом нормандском доме в полном упадке, но делают вид, что всё хорошо. И вот у нас есть этот «ребенок-кукла», которого мы сами слепили. В общем, это был первый опыт публичного совместного творчества. А еще мы делаем сет-дизайн на наши праздники!

Маша: Да, Вика много лет славится своими грандиозными костюмированными праздниками, стилизованными под разные концепции. И, мне кажется, Степан сразу подхватил эту тему!

Вика: Обычно всё в формате домашних вечеринок, а недавно мы рискнули сделать это в большом пространстве на мой день рождения. И никаких споров, понимали друг друга без слов, получился тоже отстроенный творческий процесс — вместе выбирали цветы, Стёпа делал флористику, заказывали мох, торт в форме жука… Потрясающе. А если возвращаться к разговору о нашей выставке, то здесь я показываю работы ранних лет, а Стёпа — небольшие работы разных периодов. У нас, кстати, впервые случился опыт создания совместной скульптуры. Конечно, не как в фильме «Привидение»!

Стёпа: Это у нас было свидание в мастерской у Коли (прим. ред. — художник Николай Кошелев, брат Вики) в Москве, было как в кино. Возможно, мы включим эту работу в экспозицию.

СТЁПА, ВИКА РАБОТАЕТ С ТЕМОЙ СНОВ И ВОСПОМИНАНИЙ, А ТЫ КАК БУДТО БЫ ТОЖЕ С НЕЙ СОПРИКАСАЕШЬСЯ, НО СОВСЕМ В ДРУГОЙ ПЛОСКОСТИ. КАКИЕ ТЕМЫ ТЕБЕ ИНТЕРЕСНО ИССЛЕДОВАТЬ?

Стёпа: Стоит начать с того, как я вообще пришел к искусству. У меня была музыкальная группа, мы запускали новый мерч. Съездили в этнографическую экспедицию, где искали русский фольклор и что от него осталось, и по мотивам этих находок записали альбом. Это был 2017-й или 2018-й — год получился про такой ревайвл русских сказок. У нас был персонаж — Леший — и куча видеоматериалов с ним. Нужно было этого Лешего куда-то поселить. В природном заказнике Долина реки Сетунь есть кусочек заброшенной земли. Во время Второй мировой войны это были резервные сельскохозяйственные поля, в 1950-1960-х землю раздали под дачи, а к 1990-м всё забросили. Все садовые деревья разрослись в настоящие джунгли. И вот я подумал, что это отличное место, чтобы поселить там Лешего. Так я начал заниматься site-specific проектами. Я построил для него шалаш, мы отсняли материал и тогда случился первый опыт медитативного вырезания из дерева для декораций съемки. Когда мы всё отсняли, я начал туда ходить, чтобы изолироваться от окружающего мира и создавать инсталляции типа домика на дереве. Это были странные тотемные истории — такая мистификация, жутковатое место, как заброшенный парк развлечений. Если там кто-то случайно оказывался, хотелось, чтобы это вселяло ужас. Но на тот момент это еще только формулировалось в целостное повествование, осмысленные site-specific инсталляции и отдельный лор.

Я вообще закончил Бауманку, и в моем восприятии мира ты не можешь быть профессионалом в своем деле без академического образования. В какой-то момент я позвал в это заброшенное место Вику: «Пойдем костер пожжем, смотри, какую странную историю сделал». А она мне: «Ты в своем уме? Это искусство, продолжай». Я подумал, что раз знающий человек так считает, то, наверное, в этом действительно что-то есть. И начал более осознанно этим заниматься, вести канву нового каменного века — это танцы на осколках былой цивилизации. Я размышлял: если бы я был представителем этого нового времени, то на что я и мои соплеменники могли молиться? Так возникли эти тотемы, созданные в связке с большими инсталляциями. Брошенные дома, в которых можно отыскать небольшие объекты былых жильцов, как после археологических раскопок.

Еще один такой проект — в заброшенной усадьбе на Чистых прудах. Там, конечно же, жили родственники Пушкина, была шелковая мануфактура, классическая история городской усадьбы. Мы там всю школу тусовались. В этом месте я тоже делал site-specific проект про оставленную стоянку людей: ездил туда каждый день, сидел с трех ночи до шести утра, пока меня никто не видел, искал материалы по всему зданию... На YouTube есть документальное видео.

С тотальной джентрификацией города таких «законсервированных» мест почти не осталось, поэтому каждый раз, когда попадаю в заброшенное здание или место, то испытываю детское ощущение, радость открытия — как будто соприкасаюсь с археологической тайной.

ЭТО ОЧЕНЬ КРУТО. ВИКА, А ТЕБЕ ИНТЕРЕСНО ПОПРОБОВАТЬ СЕБЯ В ИНСТАЛЛЯЦИИ? ТЫ ЧТО-ТО ТАКОЕ ДЕЛАЛА?

Вика: Году в 2014 я делала проект с фондом Смирнова и Сорокина (прим. ред. — сегодня известен как фонд «Сфера») — он был про спорт и внутреннюю границу. Я тогда прыгнула с парашютом и что-то во мне изменилось. Я сделала инсталляцию, сшитую из порванных парусов с виндсерфов. Вместе с галереей fābula делали инсталляцию-ширму для их стенда на Сosmoscow в 2022 году — она, к сожалению, сгорела у них на складе.

В общем, опыты были, но мне нравится совсем другое. Мне интересно не проникать в мир и менять его с тем, что у тебя под рукой, как это делает Стёпа, а наоборот работать с изнанки — внутри себя создавать мир и туда вовлекать людей.

А ЧУВСТВУЕТЕ ЛИ ВЫ, ЧТО ВЫ ВДВОЕМ КАК БУДТО БЫ НА КОНТРАСТЕ ДРУГ С ДРУГОМ СОЗДАЕТЕ ЧТО-ТО НОВОЕ, ТРЕТЬЕ?

Стёпа: Для меня контраст не очень ощутим, так как мы работаем в совсем разных медиумах, которые друг друга скорее дополняют.

Вика: Контраста нет, точно есть что-то третье, которое создается в диалоге, что-то странное, местами страшное, как тот «ребеночек» — и мы его очень любим. При этом в медиумы друг друга мы никогда не будем заходить.

ОБРАЗ СТЁПЫ ПОЯВЛЯЕТСЯ В РАБОТАХ ВИКИ, ПРОИСХОДИТ ЛИ ТАКОЕ НАОБОРОТ?

Стёпа: К сожалению, я не могу изобразить Вику так же красиво, как она может изобразить меня. Поэтому конкретно портретов нет, но все работы на чувственном уровне посвящены ей.

У ВАС ТАКОЙ РАЗНЫЙ БЭКГРАУНД, НО НА ВЫСТАВКЕ ВЫ ВСТУПАЕТЕ В УВЕРЕННЫЙ ДИАЛОГ. КАКИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ ПРИХОДИЛИ К ВАМ В ПРОЦЕССЕ?

Стёпа: Вика имеет прямое отношение к этим работам — благодаря ей я перешагнул через синдром самозванца и начал к этому серьезно относиться.

Вика: Это любопытно, потому что у меня вагон классического образования — с одной стороны, это дает множество полезных инструментов, нет страха подступиться к чему-то новому и есть уверенность. Но с другой стороны — голова забита правилами. Потребовалось много лет для того, чтобы расслабиться и проще к этому относиться. Недавно мы обсуждали это с братом. Он разделил со мной мысль: «Почему мы всю жизнь будто бы ждем просмотр?».

ЭТО НАСТОЯЩАЯ ТРАВМА!

Вика: Да. Будто придет взрослый преподаватель, который скажет, хорошо это или плохо. А у Стёпы по-другому, голова ничем не забита. Он делает всё от сердца.

Стёпа: Нет, ну конечно были и такие переживания, что кто-то придет и скажет, что это плохо. Например, я не получал профильного образования краснодеревщика — то есть у меня поиск метода работы интуитивный. Вид дерева я, наверное, на запах не отличу, но на ощупь найду материал, с которым интересно работать. Все деревяшки, с которыми я работаю, это тоже важная часть моего процесса. Половину я краду со строек, лазаю ночью куда-то. Часть деревяшек просто найдена на улицах. И в огромном количестве случаев это не какое-то высококачественное дерево, но оно добавляет фактурности.

У меня есть свой процесс работы с деревом, который профессионалам, вероятно, покажется дикостью. В то же время есть люди с академическим образованием, которым наоборот близка такая интуитивность.

Но я всё равно считаю, что образование — это круто. Я при огромнейшем желании не смогу повторить голову Афродиты в дереве, в мраморе или в глине. Как бы я там ни сидел и ни страдал. Но при этом я интуитивно нахожу более наивные формы, которые доступны исключительно благодаря отсутствию академических рамок.

ВЫ ПРИСЛУШИВАЕТЕСЬ К МНЕНИЯМ ДРУГ ДРУГА?

Вика: Да. Знаешь, бывает, сильно устаю, например, работаю к дедлайну выставки, хоть и не очень такое люблю, и недостаточно времени просто чуть-чуть со стороны посмотреть, переварить... Замыливается взгляд, и я часто отправляю фото, типа: «Степ, я не понимаю, что ты думаешь о таком?». И он дает толковые советы, композиционные решения или комментарии по фактуре.

Стёпа, кстати, ты, мне кажется, больше свои границы отстаиваешь. Если знаешь, как ты хочешь что-то сделать, ты, может быть, будешь не так прислушиваться. Я мягче в этом плане.

Стёпа: Может быть, я буду меньше прислушиваться до момента, пока не доведу какую-нибудь скульптуру до того вида, в котором я ее вижу, и когда я буду открыт к комментариям, чтобы ее дальше дорабатывать.

А ВОСПРИНИМАЕТЕ ЛИ ВЫ ЭТО КАК КРИТИКУ ДРУГ ДРУГА ИЛИ ЭТО СКОРЕЕ ЧТО-ТО ДОПОЛНЯЮЩЕЕ ВАШУ РАБОТУ?

Стёпа: Я не чувствую критики.

Вика: У нас как-то вообще в этом плане хорошо. Даже если нам есть, что сказать друг другу, то мы оба понимаем, что это лучше сделать из чувства.

Стёпа: Мне кажется, критика иногда может возникать от зависти, а у нас ее нет — и медиумы совершенно разные. Поэтому это всегда конструктивно.

ИНТЕРЕСНО, ЧТО ВСЕ РАБОТЫ С ВЫСТАВКИ СОЗДАНЫ В РАЗНОЕ ВРЕМЯ. У ВИКИ — АРХИВНЫЕ, А СТЁПИНЫ РАБОТЫ СДЕЛАНЫ СОВСЕМ НЕДАВНО. С ЧЕМ ЭТО СВЯЗАНО?

Вика: Мы отбирали их вместе с Машей и Стёпой. У меня здесь работа, которой почти 10 лет, — «Картофельные люди». Она была сделана в мои первые поездки в Париж.

Помню, что я тогда жила в Маре и мне очень нравился этот старый район. Ко мне каждую ночь приходило привидение, сидело со мной на кровати. Оно стало героем картины. Когда я рисую, то работаю без респиратора — и вот Стёпа, кажется, разгадал тайну явления моих образов… Он спросил, большая ли была комната, и всё понял, когда узнал, что она была всего в 10 квадратов. Он считает, что это всё — следствие эффекта аромата растворителя в замкнутом пространстве.

Я работала в мастерской и ночью выходила гулять. Я сильно ощущала вибрацию Маре, старого города, и что мне как-то было неприятно от осознания всего, что здесь происходило сквозь века — насилие, этот навязанный этикет, помпезность общества. Вообще всё по-другому. А мы так романтизируем образ этого города через кино и литературу. Вот эта работа перевелась в образ «картофельных» людей. Знаешь, когда картошка обрастает наростами, ее нужно хранить в темноте, где она пускает корни, но по факту — темнотой это страшное не скрыть. Всё как у людей. Мне интересно иногда возвращаться к таким образам.

Стёпа: Часть моих работ тоже отсылает к увиденному в Европе. Меня впечатляют европейские кладбища: это всё реально рассуждение на одну тему в исполнении разных художников. Образ ангела, закрывающий глаза человеку, — этот сюжет мне так запал в душу, он применим и к православию, и к католицизму, почти ко всему. Человек на коленях, под властью смерти или жизни. Или картошки.

А ОБЪЯСНИТЕ НАЗВАНИЕ ВЫСТАВКИ — “BYE, YOU’RE SLEEPING”?

Маша: Когда мы задумали этот проект, название пришло почти сразу. “Bye, you’re sleeping” звучит как гипноз — как приглашение войти в пространство бессознательного, в область фантазии и воображения. Мы предлагаем зрителю оказаться в мире, где работа художника задает сюжет, но продолжение каждый додумывает сам, исходя из своего личного опыта.

Стёпа: Вся ваша жизнь как сон.

Вика: Художники как будто бы часто говорят о том, что сновидения для них источник вдохновения. Но это правда! Там происходит такое подключение, такие образы приходят.

ОСОБЕННО КОГДА НАДЫШИШЬСЯ РАСТВОРИТЕЛЕМ.

Вика: Можно, конечно, расшифровывать свои сны по теории Юнга — всё это уже не ново. Но просто безумно любопытно собирать собственный словарик символов.

Маша: Стёпа, тебя снятся сны?

Стёпа: Да, но я не черпаю из них вдохновение. У меня как будто более осознанный процесс, на эмоционально-чувственном уровне. Я с помощью искусства формулирую свои эмоции, которые не совсем могу объяснить словами.

Есть образные сны, которые повторяются с детства, но я их, кстати, ни разу не воспроизводил. Может быть, неосознанно где-то они возникали. Я всегда понимаю, почему мне что-то снится: обычно это связано с тем, что накануне я что-то прочитал, увидел или сделал — это становится триггером, и потом появляется во сне.

То есть, для меня всё гораздо проще, без глубинных внутренних поисков. Я дико уважаю то, что Вика, по Юнгу, ищет символизм. Мне, может быть, не хватает искусствоведческого образования, чтобы уметь разбирать символы и потом их осознанно использовать.

Вика: Ты просто сразу изображаешь как оно есть на интуитивном уровне, и это прекрасно. Но с юнгианцами еще интересно, потому что они друг друга по-особенному чувствуют, на бессознательном уровне, им легче общаться. Если ты начинаешь описывать какое-то состояние, они сразу понимают, о чем ты, и никакие дополнительные слова не нужны.

Но я понимаю, что есть категория людей, которая совсем не чувствует эти импульсы. Всё же, когда вживую смотришь на искусство, то свои ощущения не подделаешь. Можно ничего не почувствовать, глядя на некоторые работы, они пустые. Всегда ощутима попытка что-то замудрить ради того, чтобы себя возвысить. Это заигрывание с символами и неискренность ощущаются.

ВОТ ПРОЙДЕТ 10 ЛЕТ — КАК ВЫ БУДЕТЕ ВСПОМИНАТЬ ЭТОТ ПЕРИОД СОВМЕСТНОЙ РАБОТЫ? КТО ВЫ СЕЙЧАС — КАК ПАРА, КАК ХУДОЖНИКИ ПО ОТДЕЛЬНОСТИ? КАКИМИ ВЫ ХОТИТЕ СЕБЯ ЗАПОМНИТЬ?

Стёпа: Счастливыми.

Вика: У нас со Стёпой есть шутка: когда у нас заканчиваются деньги, мы не говорим, что их нет, а говорим — это не отсутствие денег, а лимит на траты перед Вселенной.

Потому что, на самом деле, всё, что хочется и всё, что по-настоящему важно, — это всё есть. Не надо всё и сразу, иначе мы захлебнемся. Мы полноценно счастливые и очень проявленные в своем творчестве. Я ценю этот период, потому что пока нет детей, можно делать, что хотим — мы что-то пробуем, путешествуем, на что-то смотрим, готовим, творим. И вместе с тем нам хватает личного пространства.

Стёпа: Хочется запомнить, что мы просто в наслаждении. И так будет через 10 лет.

Маша: И этот текст — как капсула времени, получается.

Вика: Я думаю, через 10 лет не сильно что-то поменяется. Наверное, уже появится студия мечты. Винодельня моя собственная.

Стёпа: Через 10 лет хочется сравнить свой визуальный язык с прошлым, сейчас запомнить его таким, какой он есть, чтобы потом осознанно видеть наше развитие. Помнить корни, так сказать.

Вика: Вообще, это наша первая совместная выставка! Сколько же еще будет.