Игорь Самолёт: «Не замыкаться только на себе — сверхзадача над повседневностью»

ТЫ СЪЕЗЖАЕШЬ С МАСТЕРСКОЙ, В КОТОРОЙ РАБОТАЛ МНОГО ЛЕТ. РАССКАЖИ НЕМНОГО ПРО НЕЕ.

Я работал в этой мастерской на Заводе Подшипников примерно пять лет. Всё началось благодаря Соне Шпуровой (прим.ред. — мультидисциплинарная художница, работает в основном с живописью). Она на меценатской волне сказала, что если художник хороший, у него должна быть мастерская и просто впустила в свое пространство. Это была большая мастерская, около 200 квадратных метров, и сначала — на безвозмездной основе. Место подтолкнуло меня к созданию, наверное, самых крупных инсталляций. Даешь художнику большую мастерскую и он делает большие вещи.

Там у меня появились важные, знаковые работы. Потом переехал в другое помещение на том же заводе — оно было уже гораздо меньше, и за него нужно было платить. С этим изменилось и искусство: я начал работать с бронзой. Масштабы уменьшились, материал, наоборот, стал более тяжелым и плотным. Раньше я работал с пенопластом — объем, пространство, большие формы. А затем начался «бронзовый» период.

Сейчас завод сносят, и на его месте строят жилой комплекс. Типичная история: ковш реновации движется по всем промышленным зонам Москвы. Ты работаешь на одном заводе — его сносят, переходишь на следующий, потом на третий, и так до бесконечности. Крупные производственники уезжают, а в Москве не остается пространства для производства — только жить в этих ЖК, которые стирают память о месте, не сохраняя его истории.

НАД ЧЕМ СЕЙЧАС РАБОТАЕШЬ?

Только что открыл инсталляцию «Солнышко» в Самаре, в обновленной Галерее «Виктория». Это такой маяк на крыше, на берегу Волги, который подает сигналы. В инсталляции есть идея общего света, направленного на всех. Важный момент — любой человек из любой точки мира может стать соавтором, послать свой сигнал, и оно встроится в работу: можно зайти на сайт галереи и отправить сообщение.

Большая работа, над которой мы трудились полгода. Меня пригласил Сергей Баландин, и проект совпал с открытием пространства после большой реконструкции и запуском выставочной программы. Забавно, что до этого галерея ушла на ремонт сразу после моей предыдущей выставки «вытесненные воспоминания» — такая неожиданная связь.

Сейчас нужно готовить инсталляцию для Cosmoscow — меня выбрали художником года. Я пока в процессе размышлений, хочется связать проект с контекстом ярмарки, чтобы это не было просто привозное высказывание, а органично встроилось в среду. Это задача со звездочкой, так как нужно не только придумать, но и произвести, пройти согласования.

Еще есть работа «Департамент времени», которую мы покажем вместе с галереей «Сцена» на Cosmoscow. Плюс, готовятся сольные проекта в галереях, в том числе в «XL».

ДАВАЙ ПОГОВОРИМ ПРО ЦИФРОВУЮ СРЕДУ ОБИТАНИЯ, ОНА СВЯЗАНА С МЕТОДОМ ТВОИХ РАБОТ. КАК ТЫ ОСМЫСЛЯЕШЬ ПРОИСХОДЯЩИЕ СЕЙЧАС ИЗМЕНЕНИЯ В НЕЙ С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ВНУТРЕННЕГО МИРА ЧЕЛОВЕКА?

Мой метод изначально строился на том, что я производил контент, он скринился, и эти скриншоты становились модулями для инсталляций. Так длилось довольно долго, но примерно два-два с половиной года назад я перестал активно вести соцсети. Контент требует постоянного включения в повестку, нужно следить за происходящим, реагировать, а этого уже не хотелось. Что совпало с более широким историческим поворотом, и я ушел в сторону символизма.

Изменилось и мое ощущение времени. Когда ты постоянно внутри ленты, скроллишь, реагируешь, ты становишься невротиком — нужно всё время присутствовать, подтверждать, что ты есть. Когда я исчез, через какое-то время мне начали писать: «Ты живой?» — потому что для части аудитории ты буквально пропадаешь. Но для работы это оказалось полезно. Замедляешься, исчезает необходимость производить контент и постоянно себя предъявлять. Появляется возможность смотреть не на частное, а на общее. Факты уже не так важны и они превращаются в знаки

Еще эта перемена связана с возрастом — появляется дистанция, обобщение. Отсутствие необходимости цифрового присутствия помогают замедлиться. Ты перестаешь метаться между сигналами, внимательнее смотришь на вещи, глубже их проживаешь.

В какой-то момент у меня возникло ощущение, что весь контент как будто забетонировался — стал бетонным.

Так появились два материала, с которыми я начал работать: бетон и бронза. Бетон связан с моим интересом к советскому модернизму. Меня занимает вопрос, почему этот архитектурный период не воспринимается как значимый. В советском модернизме есть мощная позиция: архитектура не заигрывает с контекстом, не пытается встроиться в ландшафт. Она сама становится координатой.

Если смотреть с ремесленной точки зрения, советский модернизм производил точные вещи: пропорции, материал, внутренняя гармония. При всей монументальности и массивности они удивительно сбалансированы. Чувствуется высокий уровень мастерства архитекторов той эпохи. Потом это ощущение утратилось, на смену пришел романтический капитализм с имитациями, нарушенными пропорциями, поверхностными фактурами.

Где бы я ни был, я ищу такие объекты. На всем постсоветском пространстве их много. Часто это общественные здания, которые поражают до сих пор. Помню автовокзал в Армении — он функционировал процентов на десять, но это была колоссальная пространственная композиция: световые колодцы, пустота, свет, проходящий сверху. Эти вещи продолжают впечатлять и эстетически, и концептуально — как часть утерянной Атлантиды

У меня вообще периоды меняются примерно раз в пять лет. Был декоративный этап, связанный с тканями, легкий, ироничный. Потом ушел цвет, остался юмор, потом исчез и он. Сейчас — бетон, бронза, и общее размышление о времени, уже без конкретики. Это совпадает с внешним контекстом, но я не менял оптику специально — просто одна система координат закончилась и началась другая, которая меняет твое восприятие привычных вещей.

Отказ от постоянных каналов связи тоже влияет. Даже элементарные вещи вроде СМС — это другая форма: ты пишешь точнее, потому что ресурс ограничен, слово приобретает вес. Ты не размазываешь мысль, а формулируешь ее более точно. Это возвращает какое-то более собранное состояние и, в итоге, тоже влияет на работу.

РАЗ МЫ ГОВОРИМ О ЦИФРОВОЙ КУЛЬТУРЕ В ЦЕЛОМ, ТО ПОДЕЛЮСЬ НАБЛЮДЕНИЕМ. НЕДАВНО БЫЛА НА ВЫСТАВКЕ И ПОЙМАЛА СЕБЯ НА СТРАННОМ ОЩУЩЕНИИ: БУДТО ПРИХОДИШЬ ТУДА СМОТРЕТЬ РИЛСЫ. КАК ВООБЩЕ ОТНОСИШЬСЯ К ТОМУ, ЧТО ЦИФРА ПОПАДАЕТ В МУЗЕЙНОЕ ПРОСТРАНСТВО СКОРЕЕ ЗА СЧЕТ ФОРМЫ?

Я работал с рилсами как с материалом, но не анализировал их — для меня изначально было понятно, что это может быть современным искусством. Короткие видеоролики — очевидная форма, и я начал с ней работать еще лет восемь назад. Просто так совпало, что часть проектов не прозвучала — они были показаны прямо перед ковидом и остались почти незамеченными.

Была работа с двумя вертикальными стелами, примерно по три метра высотой, с засветкой — поток видео шел сверху вниз. Я брал два параллельных потока и искал между ними визуальные связи. Это работало как диптих, и получилось очень точно. Проект показывали в Тюмени, в библиотеке, в рамках специальной программы Уральской индустриальной биеннале. Там как раз был контекст — размышление о том, что сегодня должна архивироваться библиотека, нужно ли сохранять цифру, и кто решает, что вообще подлежит архивированию.

Мой ответ был в том, что это определяет художник — он переводит материал в категорию образа. В этой работе рилсы, точнее, записи экрана, складывались в форму, которая воспринималась как фильм, хотя изначально это был несобранный поток.

Короткие видео, вертикальная верстка, сам жест листания — это уже язык, который существует внутри видеоарта, он давно встроен в художественную практику.

В ТВОИХ РАБОТАХ, КАК МНЕ ВИДИТСЯ, ЕСТЬ ОТДЕЛЬНАЯ ЛИНИЯ, СВЯЗАННАЯ С ЧУВСТВЕННЫМ ВОСПРИЯТИЕМ, С ПЕРЕЖИВАНИЕМ. КАК ТЫ САМ ЭТО ДЛЯ СЕБЯ ОПРЕДЕЛЯЕШЬ? ВООБЩЕ РАЗДЕЛЯЕШЬ ЛИ ТЫ ЭТИ ВЕЩИ — ЭМОЦИОНАЛЬНОЕ И КОНТЕКСТУАЛЬНОЕ? И ЕСЛИ ВСЕ-ТАКИ ПОПЫТАТЬСЯ ВЫБРАТЬ, ЧТО ДЛЯ ТЕБЯ БУДЕТ ВАЖНЕЕ В СОВРЕМЕННОМ ИСКУССТВЕ?

Для меня важен и вопрос чувств, и контекста времени. На выставке «Энергия ошибки» в МАММ, которая была сделана до пандемии, на стене был сформулирован главный для меня вопрос: как быть счастливым в предложенных исторических обстоятельствах. Я каждый раз отвечаю на него по-разному.

Есть внешние условия, которые влияют на жизнь, и есть личная оптика — то, как ты это воспринимаешь. И то, и другое обладает силой. Ты сам определяешь степень своей вовлеченности, дистанции, решаешь, реагировать или нет, и нужна ли тебе вообще эта реакция.

В одной и той же ситуации люди ведут себя по-разному: кто-то помогает, кто-то проходит мимо, кто-то делает вид, что ничего не произошло. Это всегда вопрос внутренних настроек. Личное восприятие становится фильтром, через который проходит реальность, и без этого субъективного слоя невозможно ни переживание, ни осмысление происходящего.

ТЫ САМ ДЛЯ СЕБЯ УЖЕ ОТВЕТИЛ НА ТОТ ВОПРОС, КОТОРЫЙ ПОДНИМАЛ НА ТОЙ ВЫСТАВКЕ? И ЕСЛИ ДА — КАК БЫ ТЫ СФОРМУЛИРОВАЛ СВОЙ ОТВЕТ СЕГОДНЯ?

Как быть счастливым? Стараться — потому что это непросто. Сейчас это задача с бесконечно меняющимися переменными: только привык к одним условиям, появляются другие, потом третьи, и ты всё время что-то пересобираешь внутри себя. Это изматывает, люди устали эмоционально, потому что постоянно нужно быть в напряжении, адаптироваться к новым вводным.

Каждый находит свои способы справляться: кто-то пьет магний, кто-то ромашковый чай, кто-то всё сразу. Для нас само слово «изменение» не чужое, есть понимание, что всё нестабильно и может в любой момент поменяться: стоял завод — его снесли.

Ты сам выбираешь, как на это отвечать — реакция на обстоятельства может тебя разрушать, а может сохранять. Можно бегать вокруг и биться в отчаянии вокруг сноса завода, а можно признать, что город развивается, что пространство в прежнем виде уже не жизнеспособно. Да, есть ностальгия, есть личные воспоминания, но есть и понимание, что через десять–двадцать лет это всё равно не могло бы существовать так, как было.

ТЕБЕ КАК ХУДОЖНИКУ БЛИЗКИ ИДЕИ «НОВОЙ ИСКРЕННОСТИ»?

Когда-то я ввел для себя правило эмпатии, назвал его «Радиус эмпатии». Оно звучит так: ты можешь проявлять эмпатию, и ее границы должны совпадать с физическими границами твоего пребывания. Потому что иначе ты начинаешь переживать за всё сразу.

Соцсети изменили доступ к информации — теперь у нас есть доступ ко всем неприятным вещам мира. И возникает ощущение, что мы должны не просто знать, а бесконечно сопереживать. Но это разрушительно, человек не рассчитан на такое количество эмпатии.

Поэтому, мне кажется, здоровое отношение к реальности — это выбор, куда ты направляешь свою эмпатию. Ее нельзя распределить на всё. Обычно она уходит на близкое: на маму, на кота, на друзей. И даже на это иногда может не хватать сил.

ДА, С ЭТИМ ТРУДНО НЕ СОГЛАСИТЬСЯ, НЕВОЗМОЖНО ПРОПУСКАТЬ ЧЕРЕЗ СЕБЯ ВСЁ. НО ТУТ МОЖЕТ ПОЯВЛЯТЬСЯ И ДРУГОЙ ЭФФЕКТ — ПОСТЕПЕННО ПРИТУПЛЯЕТСЯ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ, ПОТОМУ ЧТО ОБЪЕМ ПРОИСХОДЯЩЕГО СТАНОВИТСЯ СЛИШКОМ БОЛЬШИМ, И ЧЕЛОВЕК НАЧИНАЕТ ЗАМИРАТЬ, ЧТОБЫ СПРАВЛЯТЬСЯ. КАК, НА ТВОЙ ВЗГЛЯД, НА ЭТИ ТЕНДЕНЦИИ РЕАГИРУЕТ СОВРЕМЕННОЕ ИСКУССТВО, МЕНЯЮТСЯ ЛИ ЕГО СПОСОБЫ ГОВОРИТЬ О РЕАЛЬНОСТИ?

Можно стать неэмпатичным и уйти в безразличие, но в искусстве это почти невозможно. Ты всё равно включаешься. Ты вышел во двор — и тут может случиться переживание: увидел голодного котенка, начал его кормить, это уже сильный опыт.

У меня было так с котом. Он выбежал случайно в открытую дверь. Я потом две недели его искал, ночью, в пять утра ходил по территории завода, нашел одного — но не того. Очень переживал, потому что сам его воспитывал, он был маленький, процесс был долгий, месяцы ухода. Когда он пропал, мне стало физически плохо — ощущение, что не сберег.

И таких вещей в жизни хватает: мама болеет, второй кот заболел. Плюс студенты — их около пятидесяти. Всё это уже само по себе перегружает систему. Поэтому я и говорю о «радиусе эмпатии»: он совпадает с тем, что ты реально можешь выдержать.

Я перестал читать новости почти полностью. Остались только развлекательные каналы и что-то про моду. Иногда прорывается что-то глобальное, но я понимаю, что этот поток я уже не способен переработать.

Социальные сети предложили нам бесконечную эмпатию ко всему сразу. И в какой-то момент это истощает. Сейчас, мне кажется, идет обратное движение: отказ, ограничение, скейп этого потока. Ты просто не можешь больше переживать за то, что не вмещается в твою жизнь — иначе ломается сама способность переживать.

Это может звучать эгоистично, но тут скорее вопрос выживания психики. У молодых проявляется как тревожность: постоянные события, эмоции, которые от них требуют. У старших поколений — наоборот, фильтры и отказ от лишнего потока. И где-то между этими двумя полюсами сейчас и формируется новая норма.

ИСПОЛЬЗУЕШЬ ЛИ ТЫ ИСКУССТВЕННЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ В РАБОТЕ?

Я вообще не использую. Это поворот не туда. Есть исследования, что если человек постоянно опирается на искусственный интеллект, творческие способности со временем снижаются.

Но я работаю со студентами, и они почти все используют ИИ — для эскизов, для поиска идей. И здесь я не столько пытаюсь запретить, сколько ищу баланс. Потому что был случай, когда я дал задание придумать слоган, девиз, и они просто пошли за этим в искусственный интеллект. Если художник не может сам сформулировать яркую фразу, то это вызывает вопросы, куда мы вообще движемся.

Поэтому у меня в обучении акцент на ремесло: ручные эскизы, даже если они кривые. А ИИ — это скорее инструмент для быстрой визуализации, когда ты, например, в метро и нужно быстро собрать образ через промпт. Как вспомогательная функция — да, но не как замена мышления.

При этом есть и обратная ситуация: студенты иногда говорят, что им проще получить комментарий от ИИ, чем от меня. Потому что ИИ может бесконечно повторять одно и то же, объяснять долго и терпеливо. Человеку так сложно.

ИИ в каком-то смысле связан с одиночеством. Одна художница рассказывала, что у нее была версия GPT, с которой можно было эмоционально общаться, и у нее возникла зависимость — она буквально спешила домой, чтобы продолжить разговор. Это очень точный симптом времени.

Соцсети создают иллюзию общения: мы видим людей, их жизнь, фотографии, нам кажется, что мы их знаем. Но реальная коммуникация при этом разрушается. И парадоксально, что технологии не сближают, а иногда еще сильнее разобщают, превращая общение в посредничество через экран или голос.

В этом нет ничего совсем нового — одиночество всегда приводит к поиску заменителей контакта. Просто сейчас этими заменителями становятся технологии. И вопрос скорее не в том, как это остановить, а в том, как с этим жить, как замедлиться и снова выйти в прямой контакт с реальностью без посредников.

МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО НАШЕ ПОКОЛЕНИЕ НАХОДИТ В ТВОИХ РАБОТАХ ЧТО-ТО ВАЖНОЕ ДЛЯ СЕБЯ — ТО, К ЧЕМУ ХОЧЕТСЯ ВОЗВРАЩАТЬСЯ И ВСМАТРИВАТЬСЯ ДОЛЬШЕ. ВОЗМОЖНО, ЭТО СВЯЗАНО С ТЕМИ ТЕМАМИ, О КОТОРЫХ ТЫ СЕЙЧАС ГОВОРИШЬ: ОДИНОЧЕСТВО, СПОСОБЫ ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ, ПОИСК КОНТАКТА. ИНТЕРЕСНО, КАК ТЫ САМ ОЩУЩАЕШЬ — В ЧЕМ, НА ТВОЙ ВЗГЛЯД, ЗАКЛЮЧАЕТСЯ ЭТОТ ОТКЛИК?

Когда я начал работать со скриншотами, это было лет 9 назад, я увидел в них форму документа и самостоятельный визуальный язык. Достаточно убедительный сам по себе. Тогда говорили, что это просто модная вещь, что я ничего не добавляю, а лишь копирую интерфейс. Но для меня это был только исходный слой — как и у любого художника, который берет фрагмент реальности и работает с ним дальше.

Дальше начинался текст. И вот тут, в этих сообщениях, раскрывалось новое — способ коммуникации, то, как мы пишем. Исчезают запятые, заглавные буквы, правила. Мы перестаем следить за грамотностью. Например, моя мама не может написать неграмотно — у нее всё на месте: точки, запятые, тире. А я, наоборот, всё это убрал, и даже деловые сообщения могу писать с ошибками. Это выглядит странно, но это есть.

Появляется другая структура текста, более интимная, менее официальная. Сами темы остаются прежними: любовь, отношения, повседневность. Но меняется качество высказывания, его плотность, близость. Если сравнить тексты разных эпох, разница очевидна не только стилистически, но и в самом способе мышления.

Раньше художники тоже заимствовали текстовые формы — те же информационные стенды, объявления, сетки. Но текст внутри соответствовал своему времени. Сейчас язык становится более текучим, обрывающимся, менее оформленным. Это не просто неграмотность, это отражение состояния.

У молодых это особенно заметно. Они иначе ощущают мир, без жестких границ. Отсюда отсутствие точек, заглавных букв, всё идет как поток, где нет главного и второстепенного. Даже имена иногда пишутся с маленькой буквы — как будто стирается иерархия, стирается сама идея выделения. В этом есть своя логика и своя философия как попытка уйти от структурированности к непрерывному переживанию.

Хотя я не из этого поколения, не зумер, я в какой-то момент это почувствовал. Просто совпало с моими внутренними ориентирами. Появился инструмент, и я его увидел, взял в работу.

Возникла новая форма коммуникации, и ее трудно не заметить: текст теперь существует как диалоговые баблы, вопрос–ответ, поток коротких реплик. Появились новые визуальные маркеры, новая графика общения. Ты ее выхватываешь из реальности и пытаешься с ней работать.

Самое важное найти убедительную форму, чтобы это действительно стало высказыванием, а не просто копированием. Потому что можно взять тот же материал и распечатать на листе А4, но без найденной формы не работает — остается просто перенос, а не искусство.

ЕСЛИ ГОВОРИТЬ О ТВОИХ СТУДЕНТАХ, КАКИМ ОНИ ВИДЯТ БУДУЩЕЕ СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА — И КАКИЕ МАТЕРИАЛЫ ИЛИ ФОРМЫ ИХ УВЛЕКАЮТ?

Мы не работаем с внешней повесткой и фокусируемся на личной истории. Я всегда говорю им, чтобы начинали с себя. Мне не нужны общие рассуждения. У студентов еще нет инструмента, чтобы осмыслять большие темы — это неизбежно будет наивно. И тут нет проблемы. Мы все такими были, с этим обнаженным сердцем, с прямой реакцией на мир. Просто важно правильно направить ее.

Студентов больше интересует их собственный опыт, как и любое молодое поколение. Но здесь нужна помощь. У них есть переживания, есть материал, но нет инструмента, как с этим работать и превратить в художественное высказывание.

Я стараюсь дать им трек, показать направление. Иногда даже прямо обозначаю, в какой архетип они вписываются — исторически сложившиеся роли. Ты эмоциональный художник, ты живописец — и дальше можно от этого отталкиваться. Не все с этим соглашаются, но это помогает им увидеть себя и начать работать осознанно.

МЫ В КОНЦЕ РАЗГОВОРА ВЫШЛИ К ТЕМЕ ЛИЧНОГО, А В НАЧАЛЕ ТЫ ГОВОРИЛ, ЧТО СЕЙЧАС РАБОТАЕШЬ С БЕТОНОМ И БРОНЗОЙ. КАК ТЫ ДЛЯ СЕБЯ СОЕДИНЯЕШЬ ЭТО — КАК В ЭТИХ, НА ПЕРВЫЙ ВЗГЛЯД, ЖЕСТКИХ МАТЕРИАЛАХ ДЛЯ ТЕБЯ ОТРАЖАЕТСЯ ОЩУЩЕНИЕ ИНТИМНОСТИ?

Во всех моих инсталляциях всегда были какие-то маленькие натюрморты: пивная бутылка с веточкой, зажигалка — такие случайные сцены. Мне нравилась их временность, ощущение присутствия человека, что-то одномоментное, эфемерное. И мне хотелось это сохранить, зафиксировать, но долго было непонятно, как это сделать.

Однажды летом я увидел у себя на балконе ствол елки, оставшийся после Нового года. Он высох, стоял там до июля, и в какой-то момент стало понятно, что это можно перевести в бронзу — буквально сохранить в материале. С этого всё и началось. Бронза дает ощущение вечности, через тысячу лет объект будет выглядеть так же. Стало интересно соединить хрупкость момента с масштабом вечности — сохранить визуальную легкость, случайность, но придать ей долговечность.

Дальше появились другие объекты. Например, барельефы. Я беру академическую форму — слепленную, отформованную, залитую, но наполняю ее совершенно бытовыми, несерьезными сюжетами. Пион в пивной бутылке, человек, лежащий со стаканом на груди — такие сцены, которые вообще не предполагаются в этой традиции. Но через них и появляется высказывание, каждая секунда имеет значение, любая ситуация может быть зафиксирована в монументальной форме.

Меня сейчас очень занимает этот переход — из временного в монументальное. Я ищу разные способы его выразить, например, через барельеф, через бронзу. Сначала снимаю на простой чековый фотоаппарат, сохраняется дата, потом перевожу в рельеф, включаю в инсталляцию. Это всё про попытку удержать момент.

Человек в принципе пытается вырвать что-то из потока времени и сохранить. В искусстве это можно отследить буквально: работа получает номер, попадает в коллекцию, в музей — и сохраняется во времени. В жизни тоже самое реализуется иначе, то есть через семью, детей, дело, заботу, создание чего-то полезного. Есть такой фонд «Дари еду», где ты можешь купить продуктовый набор — на день, на неделю, на месяц — и таким образом просто накормить человека. Я сам периодически им пользуюсь, и мне кажется, это важно. Потому что ты ешь какую-то элементарную вещь — ту же шоколадку — а у кого-то нет этой возможности. И это довольно сильное ощущение.

Хочется делать что-то не только внутри своей практики, но и за ее пределами — быть полезным в более прямом смысле. Это тоже часть общей логики: не замыкаться только на себе — сверхзадача над повседневностью. И в этом же есть желание быть полезным — не только создавать, но и делать что-то, что выходит за пределы личного опыта.