Катя Косова: «Ты надеваешь крылья — и всё сразу становится другим»

РАССКАЖИ, С ЧЕГО НАЧАЛСЯ ПРОЕКТ «ТРАНСФОРМАЦИЯ ВИДОВ» И КАКИМ ОБРАЗОМ ТЫ ПРИШЛА К ФОРМЕ КНИГИ?

Я училась в Свободных мастерских в 2023 году. Это было самое начало моей более-менее осознанной художественной карьеры. В тот момент я еще училась в Академии художеств в Петербурге на искусствоведа. Поскольку обучение было заочным, мне очень не хватало занятости и информации — я только-только ушла из спорта, и нужно было чем-то заниматься. Это был такой переходный период.

Я училась в мастерской Ромы Мокрова и Рины Вольных в «Свободных мастерских» ММОМА. У них была мастерская с форматом занятий раз в две недели: одно теоретическое, второе — под домашнее задание. Тебе давали тему, и нужно было что-то снять. И вот в какой-то момент я как раз находилась в поиске того, чем вообще хочу заниматься. Первым моим более-менее успешным проектом была серия «Бесконечный выбор», где моя собака ходила по магазину, а я снимала всё на полароид. Меня тогда очень интересовала чистая эмоция — собака ничего не может купить, но при этом с невероятным интересом смотрит на происходящее вокруг.

Потом было задание на тему псевдодокументальности. У меня дома лежали крылышки — я купила их на свою первую не спортивную зарплату. И попросила Айру, нашу собаку, надеть их, чтобы снять, как она гуляет в этих крыльях. Сначала это казалось чем-то случайным, но в какой-то момент я поняла, что получается что-то очень важное для меня. По-моему, я сначала вообще не досняла Айру для домашки, а потом через неделю мы снова пошли гулять. И вот тогда я сняла фотографию, где она стоит на сугробе. И когда я увидела этот кадр, я подумала: вот это именно то, чем я хочу заниматься. Это тот вайб и та визуальность, которые мне хочется передавать в фотографии.

И параллельно я начала замечать, как люди реагируют на Айру. Она была помесью с волком — невероятно красивая собака, но ее часто боялись, обходили стороной, хотя она вообще никого не трогала. А тут вдруг бабушки начали подходить и говорить: «Какой ангел». Дети улыбались. И я поняла, что восприятие животного полностью меняется из-за костюма. Тогда мне показалось, что это очень интересная история — про выход из обыденности. Ты надеваешь крылья — и всё сразу становится немного другим. Но в тот момент я еще только нащупывала тему — серии «Трансформация видов» как таковой еще не существовало.

Потом у меня была встреча с Владиславом Ефимовым. Он посмотрел на работы и сказал: «Вот что нужно фотографии, вот что нужно снимать». И это было очень важно для меня.

Тогда же у меня появились круглые полароиды — подружка привезла их с Лазурного берега. Из-за пересадок они засветились, и получился какой-то эффект волшебства. И это как раз было тем, что меня всегда привлекало в фотографии и искусстве вообще. Потому что искусство очень часто работает с тяжелыми, страшными темами. И это важно, конечно. Но меня всегда интересовало другое: как можно воздействовать через искусство иначе. Не через ужас или травму, а через нежность, удивление, какую-то положительную эмоцию. Чтобы зритель всё равно менялся, но другим способом. И мне кажется, что эта серия как раз отвечала всем моим тогдашним — возможно, довольно наивным — запросам, потому что я только начинала практику.

Потом я приехала в Петербург на сессию, а в Академии художеств жили лошадки, которые позировали студентам. В каком-то смысле это был еще и приют: например, белую лошадку Капризницу с красными крыльями выкупили буквально по мясной цене. Мне рассказывали, что и других животных там тоже спасали. И там была очень строгая женщина — начальница лошадей. Я подумала: как же хочется снять лошадь в крыльях. Хотя изначально я вообще не планировала снимать никого, кроме Айры. Но все-таки подошла и спросила, а она вдруг согласилась.

Первой была маленькая черная пони Мотя. У нее на шлейке было написано: «Не гладить, лошадь кусается». Это было очень смешно. Я принесла ей яблоки, морковку, и мы начали снимать.

Потом я очень хотела снять Капризницу — белую лошадь, но она всё время была занята. И я тогда впервые поняла, что у лошади может быть настолько плотное расписание. Пока ждала, мы снимали других — Олю, Блёстку, Леду. С Ледой мы даже выходили за территорию Академии и снимали в городе. И постепенно у меня образовался целый пул животных.

Потом появился пес Филя — тот самый, который парит как бабочка. Хотя в книжке, по-моему, он лежит на кровати в крыльях. И я поняла, что животным самим нравятся эти крылья. Айра, например, в какой-то момент тоже начала от них кайфовать — вытягивала голову, позировала.

И именно тогда, в Петербурге, я поняла, что серия становится чем-то большим. В какой-то момент появилось название «Трансформация видов». Мне сразу понравилось, что оно одновременно и точное, и немного ироничное. Потому что там есть и рефлексия на тему моей спортивной карьеры. Я прыгала с больших трамплинов, и когда заканчивала со спортом, одним из главных вопросов было: а где теперь брать ощущение полета? И здесь тоже возникала эта тема — животные в крыльях не смогут полететь. В этом есть какая-то грусть, возвращение в реальность. Но одновременно фотография позволяет поверить во что угодно.

Потом я вернулась в Москву и поняла, что проект меняется. Я начала искать новых животных. Друзья советовали фермы, места, куда можно поехать поснимать коз и других животных. Самой большой проблемой был поросенок. Мне очень хотелось снять кабана.

В тот момент у нас еще было объединение со студентами «Свободных мастерских». Мы устраивали выставки прямо в квартире нашего однокурсника. Это был быстрый способ что-то показать: не нужно было год договариваться с институцией — мы просто собирались, придумывали выставку и через неделю уже ее делали.

И вот на второй выставке у нас было предоткрытие — пришли кураторы, галеристы, всё очень серьезно. И вдруг я смотрю в окно и вижу: по другой стороне улицы идет кабан. Просто кабан. И я понимаю, что он идеально подходит для серии. Я подумала: я же не могу сейчас уйти. Но уже через пять минут, очень нарядная, бежала за этим кабаном через всю улицу. Подбегаю к хозяйке, запыхавшись, и говорю: «Я художница, пожалуйста, можно я сфотографирую вашего кабана?». Она дала мне номер, и потом мы договорились о съемке.

После этого серия стала довольно заметной: сначала Win-Win, потом Blazar, потом «Контур». И в какой-то момент я подумала, что, наверное, надо делать книгу. Это была довольно неосознанная мысль. Знакомые говорили: «Да это легко, мы тебе всё сделаем». И я такая: ну ладно.

А потом у нас умерла моя собака Айра. Она умерла буквально за один день. У меня был монтаж выставки, и мама написала: «Айра меня не узнала». И я тогда подумала: как такое вообще возможно? Мы только что гуляли, она ехала счастливая в машине, всё было нормально. А наутро ее не стало. Мы ночью поехали за кровью, но кровь не успела разморозиться. И я до сих пор очень злюсь на врачей — потому что мы сразу обсудили лечение, бюджеты, было понятно, что мы готовы делать всё необходимое. Но никто заранее не сказал про кровь, никто не дал витамин К, хотя это всё казалось каким-то базовым протоколом. И после этого я подумала, что книгу все-таки нужно сделать — посвятить ее Айре. Потому что с нее вообще всё началось. Она была очень важной частью моей художественной практики.

Однажды мне написала Эльмира Минкина и сказала: «Срочно отправь макет Ане» (прим.ред. — речь идет об Анне Мерман, основательнице «Объединения»). Макет был странный, но там уже было много фотографий, и он давал ощущение проекта. А я очень хотела работать с Объединением еще с самого начала карьеры. Поэтому сразу всё отправила и сидела, замирая, ждала ответа. В итоге, всё получилось. И, мне кажется, без Объединения книга бы не вышла.

КАК ТЕБЕ КАЖЕТСЯ, ЭТО УЖЕ ЗАКОНЧЕННЫЙ ПРОЕКТ, ИЛИ ТЫ ПЛАНИРУЕШЬ ПРОДОЛЖАТЬ СНИМАТЬ ДЛЯ НЕГО ЖИВОТНЫХ?

Мне кажется, что проект закончен. Может быть, жизнь как-то сложится так, что я еще что-то досниму, но, думаю, вряд ли. Хотя, конечно, я не смогла удержаться от соблазна и не подснять что-то в последний момент — уже зимой, когда верстка была закончена.

У РАЗНЫХ ЖИВОТНЫХ В ПРОЕКТЕ — СОБАКИ, ЛОШАДИ, ЗМЕИ, ХАМЕЛЕОНА, КАБАНА — СОВЕРШЕННО РАЗНАЯ РЕПУТАЦИЯ В ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ КУЛЬТУРЕ. БЫЛО ЛИ ТЕБЕ ИНТЕРЕСНО НАБЛЮДАТЬ, КАК МЕНЯЕТСЯ РЕАКЦИЯ ЗРИТЕЛЕЙ В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ТОГО, КОГО ИМЕННО ТЫ «ОКРЫЛЯЕШЬ»?

А дело в том, что я не могла этого заметить, потому что серию целиком нигде не показывали. Была одна выборка животных на WIN-WIN, потом другая — на blazar, что-то показывали на «Контуре».

И вот поросенок, конечно, пользовался каким-то совершенно бешеным успехом. Мне кажется, он даже сыграл ключевую роль в моей учебе в Институте современного искусства. У нас как-то была лекция Станислава Шурипы, и он в разговоре сказал что-то вроде: «Ну очевидно же, что Иван-царевич не катался на Сером Волке». И я в какой-то момент не выдержала и спросила: «Извините, пожалуйста, а почему вы так считаете? Ну то есть вы там были? Откуда мы можем знать, что он точно не катался?». Потому что мне вообще не казалось это чем-то невозможным. Ну правда, что такого в том, чтобы покататься на Сером Волке? Он тогда очень смеялся и говорил: «Вы что, правда верите, что он катался на Сером Волке?». А я отвечала: «Ну да. А что в этом такого?». И потом он шутил, что среди нас есть люди, которые верят в единорогов.

А потом произошла очень смешная история. На ярмарке к работе с поросенком подошел взрослый, очень серьезный и интеллигентный мужчина и купил ее. И сказал: «Мы с женой еще на blazar увидели эту фотографию и хотели купить ее тогда. Хочу подарить брату. Потому что к моему брату много лет назад из леса вышел кабан и жил с ним. И дети на нем катались».

И я помню, как подумала: всё, у меня появился контраргумент. Я, конечно, потом рассказала это Станиславу, но его всё равно это не убедило. Он сказал: «Дело не в том, могли кататься или не могли. Просто этого никогда не было». Но мне вообще нравится сама мысль, что люди так отчаянно хотят отделить вымысел от реальности, хотя иногда между ними не такая уж большая дистанция.

Вообще кабана все воспринимали с каким-то бурным восторгом. Он вызывал очень сильные эмоции. А со змеей было совсем по-другому. Это же питон — во-первых, у многих они живут дома, а во-вторых, он вообще профессиональный герой фотосессий. Его основная работа — приезжать и фотографироваться. Первый раз, когда мы снимали, он вообще ни на ком не сидел, просто сидел на стуле. И потом еще не хотел уезжать.

В общем, питон, к сожалению, не был показан широкой аудитории, поэтому я не могу сказать, какую именно реакцию он вызывал. Но мои друзья говорили, что вообще неожиданно видеть змею в крыльях. Хотя самому питону, кажется, было суперкомфортно — у него такая кожа, что крылья вообще никак ему не мешали.

И хочу отметить, что для меня было важно: если животные не хотели сниматься, то они просто не снимались. А те, кто снимались, находились в кадре минимальное количество времени, чтобы не отвлекать их от их обычной жизни и каких-то своих дел.

А ТВОЕ ЛИЧНОЕ ОТНОШЕНИЕ К ЖИВОТНЫМ МЕНЯЛОСЬ, ПОКА ТЫ ДЕЛАЛА ПРОЕКТ? НАПРИМЕР, К ЗМЕЯМ!

Ты знаешь, я никогда особо не коммуницировала со змеями. Понятно, что я их тоже немного побаивалась. Но когда мы снимали Лимона, я его гладила, и в какой-то момент поймала себя на мысли: какой он вообще классный.

И я поняла, что сама, получается, довольно несправедливо относилась к змеям — просто потому, что у меня был какой-то изначальный страх. Но после того, как мы пообщались с питоном, у меня появилось гораздо больше теплоты и какого-то взаимопонимания с ним.

КАК ТЫ САМА ВОСПРИНИМАЕШЬ КРЫЛЬЯ В СВОЕМ ПРОЕКТЕ — КАК МАСКУ, УКРАШЕНИЕ, ЗАЩИТУ ИЛИ СПОСОБ ПОКАЗАТЬ В ЖИВОТНЫХ ЧТО-ТО, ЧТО ЛЮДИ ОБЫЧНО НЕ ЗАМЕЧАЮТ?

Мне кажется, маска — это все-таки не совсем то слово. Скорее это костюм, какой-то очень легкий способ перевоплотиться. Мы же постоянно встречаем собак на улице, но когда ты видишь собаку в крылышках — при том что это вообще довольно дурацкий, игрушечный предмет, — вдруг начинает казаться, что происходит что-то невероятное.

И мне кажется важным, что это простой и понятный человеку жест. Потому что эти крылья — продукт массовой культуры, такая абсолютно бытовая вещь. Но когда этот предмет взаимодействует с другими видами, которые его не придумывали и не создавали, он полностью меняет их восприятие.

КСТАТИ, А ГДЕ ТЫ НАХОДИЛА КРЫЛЫШКИ ДЛЯ ВСЕХ ЖИВОТНЫХ? ОНИ ВЕДЬ ВСЕ РАЗНОГО РАЗМЕРА — ЕСТЬ ОЧЕНЬ МАЛЕНЬКИЕ КАК ДЛЯ ХАМЕЛЕОНА.

Какие-то крылья я докупала уже потом. И на больших крыльях сверху были еще маленькие декоративные — они очень мешали визуальному восприятию серии, слишком выбивались, поэтому я их просто сняла.

А потом так получилось, что я приехала то ли защищать диплом, то ли забирать его. И мы завтракали с подружкой, и она вдруг говорит: «У моих знакомых есть магазин, там игуаны, пауки и всякое такое». Я вообще очень хотела снять паука, потому что пауки тоже у многих живут дома. Но оказалось, что пауку было бы некомфортно носить крылья, и его не разрешили доставать, потому что он уже был в каком-то своем состоянии покоя.

В итоге мы сняли хамелеона. А еще в тот же день я сняла жаб-ага — Короля и Королеву. Я нашла их хозяйку на «Авито», позвонила и очень просила разрешить снять их для проекта. И она была просто бесконечно счастлива и сразу сказала: «Конечно, можно».

У ТЕБЯ ИНТЕРЕСНЫЙ БЭКГРАУНД — ТЫ УЧИЛАСЬ НА МЕХАНИКО-МАТЕМАТИЧЕСКОМ ФАКУЛЬТЕТЕ, УЧАСТВОВАЛА В ОЛИМПИЙСКИХ ИГРАХ В ПЕКИНЕ — БУДТО БЫ, БЫЛА СОВЕРШЕННО ДАЛЕКА ОТ МИРА СОВРЕМЕННОГО ИСКУССТВА. ЧТО ТЕБЯ ПРИВЕЛО В ЭТУ СФЕРУ?

На самом деле это был довольно плавный переход. У меня была длинная спортивная карьера — где-то 14 лет. И поскольку я выросла внутри этой среды, в какой-то момент у меня случился такой импровизированный gap year после того, как я окончила мехмат и пошла в аспирантуру. Тема моей дипломной работы позволяла продолжать исследования, поэтому я туда и поступила. И у меня была возможность не работать — спорт полностью закрывал базовые потребности.

Это как раз был ковид. Мы тогда проводили карантин в Швейцарии. И в какой-то момент я начала думать, чем вообще действительно хочу заниматься дальше. Потому что поняла: мне, наверное, не очень интересно работать по специальности. Хотя парадоксально — мне нравится научная деятельность сама по себе. Мне нравится что-то исследовать, ставить опыты, собирать установки. Но при этом я совершенно не представляла себя работающей в офисе или живущей той жизнью, которой живут многие мои однокурсники.

И вот тогда я обратила внимание на галереи в Санкт-Морице и подумала, что, может быть, можно попробовать заниматься арт-дилерством. Мне казалось, что у меня это могло бы получиться. Но довольно быстро от идеи арт-дилерства я перешла к мысли о собственной художественной практике.

Там всё довольно органично произошло. Просто перед Олимпиадой у нас очень накалялась атмосфера, и я в какой-то момент начала рисовать. Я подумала: невозможно каждый день звонить психологу — это уже какой-то бред, нужно куда-то девать это напряжение. И начала просто рисовать. Мой личный тренер, который тогда уже был тренером сборной, это очень поддерживал. Мы жили в доме, можно было спокойно рисовать на улице.

И параллельно я вдруг осознала, что арт-мир в каком-то смысле устроен очень похоже на спорт. У меня были личные тренеры — теперь будут галереи. Тогда это казалось очень органичным переходом, да и сейчас тоже кажется. Плюс, сноуборд все-таки экстремальный спорт, и у тебя за годы формируется определенная адреналиновая зависимость. Особенно если ты занимаешься этим с детства. И я понимала, что рано или поздно это всё равно придется чем-то замещать. Мне показалось, что искусство — это, наверное, один из самых мягких и органичных способов встроить всю эту уже сформированную психику, все эти внутренние механизмы в обычную жизнь. И, возможно, еще и сохранить какое-то ментальное здоровье.

ТЫ СКАЗАЛА, ЧТО НАЧАЛА С РИСОВАНИЯ. А КАК ВДРУГ В ТВОЕЙ ПРАКТИКЕ ПОЯВИЛАСЬ ФОТОГРАФИЯ?

Это вообще произошло случайно — мне просто попала в руки камера. И довольно быстро я поняла, что фотография закрывает часть визуальных задач, которые мне были важны. Потому что не всё можно передать через живопись или рисунок. А я вообще пришла в искусство в поисках новой визуальности, какого-то нового визуального опыта.

Плюс наш спорт был полностью завязан на постоянных поездках за границу — просто потому, что ты зависишь от парков, в которых тренируешься. Если не ездишь, у тебя не будет нужного уровня. Поэтому мы всё время путешествовали. И из-за того, что я почти ни с кем не общалась в команде, очень много времени проводила одна. Когда приезжаешь в новый город и у тебя появляется свободное время, нужно чем-то заниматься. И я обычно шла в музей.

Также у меня и семья была связана с искусством в том смысле, что меня с довольно раннего возраста таскали по всем вернисажам на Винзаводе, по музеям, по выставкам, которые «обязательно нужно посмотреть». Поэтому всё это было довольно органично. И это, кстати, еще одна из причин, почему я пошла учиться в Академию художеств — мне хотелось как-то систематизировать всё то, что я уже видела. Потому что к моменту поступления я, получается, уже видела довольно много музейных коллекций.

ЕСТЬ ЛИ ДЛЯ ТЕБЯ, КАК ДЛЯ ЧЕЛОВЕКА ИЗ СТРУКТУРИРОВАННЫХ И ДИСЦИПЛИНИРОВАННЫХ СФЕР, ЧТО-ТО УДИВИТЕЛЬНОЕ В АРТ-МИРЕ?

Мне кажется, меня уже довольно сложно чем-то удивить. Но на самом деле в мире искусства меня до сих пор очень удивляет хорошее отношение между людьми. Потому что среда, в которой я росла в спорте, была очень токсичной. При этом у меня самой были хорошие отношения с личными тренерами. Личный тренер — это вообще человек, который ведет тебя с детства. У него могут быть и другие спортсмены, но всё равно это очень личная связь. И мне повезло: у меня не было необходимости менять тренеров, как у многих моих коллег. А когда люди меняют тренера — это часто очень жесткая история.

Но вот с коллегами по спорту я практически не общалась. И вообще сама атмосфера общения там была довольно тяжелой. Поэтому сейчас меня очень удивляет то, что в искусстве возможны нормальные, человеческие отношения. Понятно, что и здесь можно столкнуться с неприятными ситуациями, но в целом, мне кажется, среда все-таки гораздо более здоровая. Наверное, даже не «здоровая» — скорее, здесь возможна нормальная коммуникация. И вот это меня до сих пор удивляет больше всего. В хорошем смысле.

ЧТО ДЛЯ ТЕБЯ ОБЫЧНО СТАНОВИТСЯ ОТПРАВНОЙ ТОЧКОЙ ПРОЕКТА И ЧТО — КОНЕЧНАЯ ТОЧКА ПРОЕКТА? КАК ТЫ ВЫБИРАЕШЬ ТЕМУ, НАД КОТОРОЙ БУДЕШЬ РАБОТАТЬ?

Мне кажется, конечная точка проекта — это выставка или книга, когда всё уже состоялось. Потому что до этого момента ты всё время можешь что-то поменять, переделать, пересобрать. Хотя мне вообще, наверное, свойственна другая структура работы: ты чем-то занимаешься, потом делаешь паузу, а спустя время можешь к этому вернуться — или не вернуться. Поэтому я не очень люблю жестко говорить, что проект закончен навсегда.

Мне кажется, главное, чтобы в проекте была передана основная идея и чтобы медиум был выбран так, чтобы эту идею раскрывать. А дальше жизнь идет, всё меняется, и иногда интересно возвращаться к старым работам, что-то в них достраивать или переосмыслять.

Наверное, единственные проекты, которые для меня действительно закончены, — это те, где участвовала Айра. Просто потому, что ее больше нет. Если появляется элемент необратимости, если ты физически уже не можешь вернуться в ту точку и что-то переснять или изменить, тогда, наверное, проект действительно заканчивается.

А начинается всё обычно с какого-то сильного переживания или впечатления. С чего-то, что вдруг становится очень явным. Может быть, ты начинаешь замечать что-то, чего раньше не замечал, и в какой-то момент понимаешь, что именно здесь находится отправная точка. И довольно часто это вообще происходит в очень простых ситуациях. Я могу сидеть в парке, смотреть в небо и думать о том, как можно переработать проект, какую форму он мог бы принять. Наверное, как-то так это и работает.

ИНТЕРЕСНО! КАЖДЫЙ РАЗ, КОГДА Я ЗАДАЮ ЭТОТ ВОПРОС ХУДОЖНИКАМ И ХУДОЖНИЦАМ, ТО ПОЛУЧАЮ ТАКИЕ РАЗНЫЕ ОТВЕТЫ. У КОГО-ТО ЭТО ПРОЦЕСС, А У КОГО-ТО — ПРОСТО ЧТО-ТО ЩЕЛКАЕТ…

Да, и это правда может в какой-то момент просто щелкнуть. Бывает, я смотрю визуальные ряды, хожу в музей, вижу вещи, вообще никак не связанные с проектом, и вдруг понимаю: нет, всё надо делать по-другому.

Это как-то очень связано с самой жизнью — ты просто смотришь на что-то, сталкиваешься с образом или ощущением и в какой-то момент понимаешь, что проекту нужна другая форма или другое решение.

ПРОБУЕШЬ ЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЧТО-ТО ПОМИМО ФОТОГРАФИИ?

Из-за того, что мы делали книжку, я в какой-то момент очень сфокусировалась на фотографии. И даже когда сейчас уезжала что-то снимать, тоже была внутри этого фокуса. Но вообще мне кажется, что мой главный интерес в последнее время все-таки смещается в сторону живописи. Просто потому, что фотографии в моей жизни стало очень много, и это начинает сильно отвлекать.

У меня даже была мастерская, где я думала заниматься только живописью. Но там через две двери находилась печь — и она всё время меня манила и отвлекала. В итоге я наконец перевезла всё в новую мастерскую и сейчас думаю, что, может быть, получится действительно сфокусироваться на живописи и рисунке.

Наверное, мне сейчас интереснее всего искать новые формы и переосмыслять ту практику, которая у меня уже была. Потому что она все-таки никогда не была линейной.

Я не собираюсь уходить из фотографии. Но просто мне нравится делать паузы. Мне кажется, что после паузы ты возвращаешься, и у тебя как-то лучше начинает всё получаться.

ХОЧУ ЗАВЕРШИТЬ НАШ РАЗГОВОР ВОПРОСОМ, КОТОРЫЙ ВЕРНЕТ К «ТРАНСФОРМАЦИИ ВИДОВ». КАК ТЕБЕ КАЖЕТСЯ, ТВОЙ ПРОЕКТ — ОН БОЛЬШЕ ПРО ЖИВОТНЫХ ИЛИ ВСЕ-ТАКИ ПРО ЛЮДЕЙ?

Мне кажется, этот проект, конечно, в первую очередь все-таки про людей. Про то, как человек выстраивает коммуникацию с животными и как вообще может меняться отношение к ним — в более бережную и внимательную сторону.

И еще он, наверное, фиксирует то, что происходит сейчас с ролью животных в обществе. Потому что если раньше животные в большей степени служили человеку, то сейчас часто всё наоборот: человек начинает служить животному. У всех моих знакомых, у кого есть собаки, жизнь в какой-то степени выстраивается вокруг них.

Плюс сегодня животные часто занимают место детей — либо заменяют их, либо всё равно начинают конкурировать с этой ролью внутри семьи.

И поэтому мне кажется важным само обращение к детскому костюму, к этим крылышкам. Потому что это тоже такой жест, который точно показывает изменение общественного настроения и того, как мы вообще начинаем воспринимать животных.