«Здесь я могу на целый месяц стать просто художником»: арт-резиденция Галереи «Виктория»

Анастасия Крохалева

художница

РАССКАЖИ О СВОЕЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРАКТИКЕ. В ЧЕМ ОНА ЗАКЛЮЧАЕТСЯ?

Я из Екатеринбурга: там я родилась и всю жизнь живу. Свою активную художественную практику, то есть с того момента, когда то, что я делала, увидел зритель, я отсчитываю с 2014 года. Тогда я принимала участие в фестивале светового искусства «Не темно» — ему уже больше 10 лет. И вот как раз со световой работы началась моя художественная практика. Также по первому образованию я историк искусств. Сфера моих научных интересов была связана с исследованием истории и специфики светового искусства.

Я до сих пор работаю со светом, но уже больше десяти лет меня интересует и кинетическое искусство — свет и движение тесно связаны. Постепенно от простого перемигивания света я пришла к двигателям и моторам в инсталляциях, а затем стала добавлять звук. Началось всё с шелестящих работ, в которых звук создавали сухие растения — камыши, семенные коробочки, колоски овса. Я назвала эту серию «Шуршанки» и продолжаю ее до сих пор.

Какое-то время я работала в соавторстве — моя практика была известна как работа коллектива «Музей вечно играющих аттракционов». С 2020 года я полностью вернулась к сольной художественной практике.
Моя сверхзадача как художника — создавать что-то, что объединяет людей. Мне хочется, чтобы, когда человек смотрит или слушает мое произведение, он чувствовал свою причастность — к общему опыту и коллективным воспоминаниям. Например, это может быть запуск вертолетиков от американского клена или журчание реки, в которой многие из нас в детстве могли купаться.

НАД ЧЕМ ТЫ РАБОТАЕШЬ СЕЙЧАС В АРТ-РЕЗИДЕНЦИИ ГАЛЕРЕИ «ВИКТОРИЯ»?

Здесь я продолжаю работать с темой причастности. Сейчас у меня две звуковые работы и объект, в которых я соединяю насосы, двигатели, керамику и воду. За счет этого возникают звук и движение.

Первая керамическая работа — фонтан, который напоминает грот: внутри он как будто покрыт плесенью, по стенкам стекает вода, а снаружи напоминает сырную пещеру. Идея выросла из моего опыта на прошлой резиденции в Набережных Челнах. Там я сделала скульптуру из керамических элементов, которые с помощью двигателя погружались в воду и, выталкивая воздух, издавали свист. Вдохновением стала речная пена, которую я увидела во время поездки из Елабуги в Челны. Мне захотелось перевести эту фактуру в керамику — для этого я использовала специальную скульптурную глазурь.

А уже здесь я случайно попала в Пещеру Братьев Греве и увидела настоящий «сырный» грот — с зеленой плесенью и фактурой, очень похожей на ту, которую я придумала для работы. В итоге реальная пещера как будто подтвердила мою идею.

Вторая работа — продолжение эксперимента со свистящими керамическими элементами. Это сварная конструкция с двигателем и рычагом, который по очереди опускает в воду пять керамических свистков. Они звучат в зависимости от положения механизма. Их можно переставлять, поэтому каждый раз будет получаться немного другая последовательность звуков — условная мелодия из пяти нот, которая может продолжаться бесконечно.

Вообще керамика учит дзену: на любом этапе всё может пойти не так. Деталь может треснуть во время сушки или обжига, и иногда приходится начинать заново. Но мне нравится и сам этот процесс — возможность пробовать, ошибаться и искать другое решение. Резиденция в этом смысле дает хорошие условия для эксперимента.

Еще одна важная для меня вещь в этих работах — вода. В детстве у родителей был настольный фонтан с маленькой мельницей, внутри которой загорался свет. Я представляла, что там существует целый отдельный мир, и, наверное, с тех пор у меня осталась мечта сделать собственный фонтан. При этом звук воды раньше никогда не был главным элементом моих работ. Он мог быть фоном или дополнением, а здесь мне хочется сделать его самостоятельным материалом — попробовать построить работу вокруг звука падающих капель. В этом проекте меня вообще интересует, как простые звуки — вода, свист, шелест семян или листьев — могут запускать воображение и вызывать чувство узнавания.

ЧТО ТЕБЕ ДАЕТ ЭТО ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ С УЧАСТНИКАМИ И ЗРИТЕЛЯМИ? БЫЛИ ЛИ СЛУЧАИ, КОГДА ЧЕЛОВЕК СНАЧАЛА НЕ ПОНИМАЛ СОВРЕМЕННОЕ ИСКУССТВО ИЛИ НЕ ВИДЕЛ СМЫСЛА В ТВОЕЙ РАБОТЕ, А ПОТОМ НАХОДИЛ В НЕЙ ЧТО-ТО ВАЖНОЕ ДЛЯ СЕБЯ?

Одна из самых ранних моих работ называлась «Микрокосмос». Это световая инсталляция, которая заполняет весь зал бликами: мотор вращает световой фильтр, и свет от прозрачных кристаллов преломляется на стенах и потолке. На выставке в пустом белом зале один из охранников заглянул внутрь. В этот момент его вызвали по рации и спросили, где он. Он ответил: «Я в космосе». Для меня это был очень классный момент — человек, который не имел отношения к художественному процессу, вдруг сам придумал точное название тому, что увидел.

Мне интересно взаимодействовать со зрителем именно так. Кинетика может стать первым крючком: что-то зашумело, заблестело, задвигалось — и человек остановился, ему стало любопытно. А дальше работа может постепенно затянуть его в более спокойное, медитативное состояние.

В последние пять лет в моих работах почти всегда есть тихий звук. Чтобы его услышать, нужно остановиться, замедлиться и прислушаться. И мне кажется, это создает хорошую возможность не только для контакта с работой, но и для общения между людьми. На моих открытиях я стараюсь не объяснять каждую работу отдельно, а говорить о том, что для меня вообще значит искусство, а дальше мы обсуждаем ассоциации и воспоминания. Здесь нет неправильных ответов — мне важно, чтобы человек находил в работе что-то свое.

Конечно, зритель не всегда готов к такому взаимодействию. Иногда человек просто проходит мимо или воспринимает современное искусство как что-то непонятное. Но если он уже пришел на выставку, мне кажется, это само по себе шаг навстречу.

ХОЧУ ПОГОВОРИТЬ С ТОБОЙ ПРО САМАРУ. ТЫ ВПЕРВЫЕ ЗДЕСЬ? КАК ТЕБЕ ГОРОД?

В Самаре я уже была — по-моему, в 2023 году. Тогда Галя Зыбанова пригласила меня показать кинетические и звуковые работы в «Нулевой комнате» — самоорганизованном выставочном пространстве. Это была зима, но меня очень впечатлил звук льда, наплывающего на берег Волги, и вообще сам город.

Мне здесь хорошо — кажется, мы с Самарой как-то совпадаем по настроению. Я давно хотела вернуться, а когда увидела опен-колл этой резиденции, сразу поняла, что хочу податься. Особенно мне хотелось приехать летом: зимой мне все говорили, что Самару обязательно нужно увидеть в это время года. И действительно, я успела много купаться, снова почувствовать Волгу — большую воду рядом с городом.

КАК ЗДЕСЬ УСТРОЕНА ТВОЯ РАБОТА? ЕСТЬ ЛИ У ТЕБЯ ГРАФИК ИЛИ РИТУАЛЫ?

Я работаю с керамикой, а она, наоборот, постоянно напоминает, что ты ничего не контролируешь. Что-то контролируешь, конечно, но не так сильно, как хочется. У меня была определенная тактика, но в какой-то момент всё начало трескаться и лопаться.

Что-то я уже делала раньше — например, керамические свистки, — поэтому после первых двух дней, когда я просто вспоминала, как вообще всё это лепится и почему у меня ничего не свистит, дальше работа пошла по плану. Но здесь я впервые решила поработать с люстровой краской. Мне нравятся эти советские бабушкины вазы с перламутровыми отливами — я всегда воспринимаю их как настоящее сокровище. Давно хотелось сделать что-то подобное и соединить это с идеей кинетической скульптуры.

И тут тоже всё оказалось сложнее, чем я рассчитывала. Белая глазурь не легла как нужно: где-то пошла пятнами, где-то стала прозрачной. В итоге два обжига пришлось повторить. И каждый такой сбой сильно растягивает процесс: изделие должно высохнуть, потом пройти утильный обжиг, глазурный, а после еще один — с люстровой краской. Любая трещина или ошибка на одном из этапов добавляет несколько дней в производство.

ПОЛУЧАЕТСЯ, КЕРАМИКА БУКВАЛЬНО ЗАСТАВЛЯЕТ ТЕБЯ ПОЛУЧАТЬ УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ ПРОЦЕССА?

Да, потому что иначе всё это время ты просто будешь сидеть и нервничать. Я вообще больше человек результата, а здесь тебя вынуждают замедлиться и принять, что не всё зависит от тебя. Если совсем начинаю злиться, иду купаться в Волге — она меня быстро успокаивает.

ОПИШИ СВОЕ ПРЕБЫВАНИЕ В САМАРЕ ТРЕМЯ СЛОВАМИ.

Свист, бульканье, смех!

Михаил Чувакин

художник

РАССКАЖИ О СВОЕЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРАКТИКЕ. В ЧЕМ ОНА ЗАКЛЮЧАЕТСЯ?

Наверное, главное, что я ценю в своей практике, — ее интуитивность. Мне важно самому не до конца понимать, что получится в итоге, чтобы работа могла удивить и меня. Поэтому я стараюсь как можно меньше в нее вмешиваться. Когда начинаю слишком много думать, мне кажется, что всё портится. В какой-то момент моя практика вообще превратилась в бесконечную серию. Раньше я работал небольшими сериями, и после каждой было страшно: а будет ли следующая? Я решил просто не заканчивать серию — продолжать ее в каждой новой работе и каждом проекте. Сейчас я воспринимаю это как свой собственный сериал: он развивается во времени, в нем появляются события, какие-то вещи оказываются приквелами к другим, а я сам не знаю, что произойдет дальше.

И мне нравится потом смотреть на этот «сериал» со стороны. Когда складывается выставка, я вижу работы, которые долго не видел, и вдруг замечаю связи между ними. Например, на последней персональной выставке я обнаружил знаки в своей более ранней автописи, которые буквально за несколько лет до этого предсказывали то, что появилось в новых работах. Я был очень удивлен — и именно за такие моменты люблю свою практику. Возникает ощущение, что это не совсем твое, поэтому ты можешь смотреть на нее почти как зритель и по-настоящему ею восхищаться. Это проявляется и в технике. Я сейчас занимаюсь офортом и много экспериментирую с формами. Ты можешь примерно представить результат, но никогда не знаешь его точно: на него влияют влажность, давление, конкретный станок, даже пыль в мастерской. Поэтому я не люблю убирать мастерскую до идеальной чистоты — иногда то, что осталось от предыдущей работы, становится частью следующей.

При этом я не очень люблю слишком глубоко объяснять, что именно стоит за моими работами. Конечно, я — продукт своего окружения, и то, что я делаю, так или иначе транслирует мир, в котором я живу, через мою призму. Хочу я этого или нет, в работе всё равно появляются какие-то темы и ощущения. Мне нравится, что искусство может говорить об этом, ничего напрямую не проговаривая. Как в музыке: можно просто создавать звуки, но при этом у человека всё равно возникает какое-то ощущение.

Наверное, в изобразительном искусстве меня сейчас особенно интересует то, как вообще происходит этот обмен между работой и зрителем. Есть поверхность — информация, которую мы считываем глазами, а дальше каждый перерабатывает ее через собственный опыт и сознание. Поэтому одна и та же работа может вызывать у разных людей совершенно разные ощущения.

Я сейчас смотрю на свою работу и понимаю, что это буквально поверхность, которая за счет сочетания фактур и разницы в отражении света создает определенное ощущение. Оно как будто закодировано в этом куске материала, а потом считывается другим человеком и запускает уже его собственные ассоциации. Получается почти бесконечный процесс: ты создаешь какую-то вещь, человек на нее смотрит — и информация продолжает работать внутри него. Как перфокарта или вечный двигатель. И мне кажется, это очень интересная часть художественной практики.

Я, ПОКА СЛУШАЛА ТВОЙ ОТВЕТ, ПОДУМАЛА, ЧТО ЗДЕСЬ ЕСТЬ ЧТО-ТО ОБЩЕЕ С ТЕМ, О ЧЕМ ГОВОРИЛА НАСТЯ: ОНА ТОЖЕ РАССКАЗЫВАЛА О НЕПРЕДСКАЗУЕМОСТИ КЕРАМИКИ. ПРИ ЭТОМ НИКОГДА ДО КОНЦА НЕ ЗНАЕШЬ, КАКИМ ПОЛУЧИТСЯ РЕЗУЛЬТАТ. НАД ЧЕМ ТЫ РАБОТАЕШЬ СЕЙЧАС В АРТ-РЕЗИДЕНЦИИ?

Я не так часто езжу в резиденции, но сюда ехал без какой-то конкретной концептуальной задачи. Я вообще стараюсь не строить заранее слишком много планов: всё равно в итоге получается не совсем так, как ты задумал. Мне интереснее приехать с пустой головой и побыть в этом состоянии. Тем более у меня есть бесконечная работа, и мне не нужно каждый раз придумывать себе новую задачу — я с ней просыпаюсь.

Но технически мне хотелось выйти на большие форматы. Из-за загруженности в обычной жизни мне приходится буквально выкраивать время на художественную практику, а здесь его относительно много — целый месяц. Поэтому я хотел экспериментировать с техниками, которые потом смогу перенести во Владивосток и продолжить там.

В итоге всё получилось: мой «сериал» продолжился, причем в большом формате. Сейчас я печатаю гравюры размером до 122 на 122 сантиметра — для меня это уже серьезный шаг. Теперь нужно учиться работать с такими форматами и композиционно, и технически.

ТЫ СКАЗАЛ, ЧТО ПРОБУЕШЬ РАБОТАТЬ С БОЛЬШИМИ ФОРМАТАМИ. ЭТО ТВОЙ ПЕРВЫЙ ТАКОЙ ОПЫТ?

Во Владивостоке я уже делал большие работы — монотипы и экспериментальные техники, — но это были единичные оттиски. А здесь я впервые попробовал классическую печать на офортном станке в таком масштабе.

Мне еще хотелось сделать работу максимально цельной, без компромиссов. Я уже собирал большие форматы из нескольких частей, но здесь решил, как мы иногда говорим с коллегами, сделать «по-самурайски» — так, как изначально представлял, без ощущения, что что-то пришлось упростить или обойти. И в итоге получилось даже лучше, чем я ожидал. Сам материал и техника дали работе дополнительную глубину, с которой теперь можно дальше работать. Я вообще не предполагал, что результат получится именно таким.

ТЫ РАБОТАЕШЬ ВО ВЛАДИВОСТОКЕ В МУЗЕЕ. ХОЧЕТСЯ ТЕБЯ СПРОСИТЬ, ПОМОГАЕТ ЛИ ЭТО ТВОЕЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ПРАКТИКЕ ИЛИ ЭТО ДЛЯ ТЕБЯ СОВСЕМ РАЗНЫЕ МИРЫ?

Я искренне благодарен миру за то, что у меня есть такая работа. Наверное, это одна из лучших работ, которые могут быть у художника, потому что она напрямую связана с моей практикой. Я могу переносить в нее какие-то вещи из своей художественной работы, а из музейной практики — наоборот, привносить что-то в свое искусство. Я работаю в экспозиционно-выставочном отделе, мы занимаемся выставками, и мне вообще нравится этот процесс.

Конечно, музей забирает время, и мне хотелось бы гораздо больше времени тратить на собственную практику — в идеале вообще всё время. Но в то же время эта работа не оторвана от искусства, поэтому мне не приходится постоянно переключаться между совершенно разными сферами. Мы остаемся внутри одного процесса.

Мне действительно повезло с музеем: у нас классная команда, хорошие проекты, и каждый человек — золото. Поэтому сейчас мне здесь хорошо. А что будет дальше — я не знаю. Может быть, когда-нибудь я полностью перейду в художественную практику, а может, моя работа вообще пойдет в какую-то другую сторону.

ДАВАЙ ПОГОВОРИМ ПРО САМАРУ! КАК ТЕБЕ ГОРОД? ТЫ ЗДЕСЬ ВПЕРВЫЕ?

В Самаре я впервые, и город мне очень понравился. Он чем-то напоминает мне Владивосток: исторический центр, вода рядом, всё компактно, и можно почти везде ходить пешком. Я вообще не люблю много ездить, мне комфортно, когда дом, работа и всё необходимое находятся рядом. Во Владивостоке я тоже живу и работаю в центре, поэтому здесь сразу почувствовал себя привычно и спокойно.

Я ехал сюда еще и с мыслью, что это будет время для каких-то размышлений о жизни, о будущем. Но в итоге почти ни о чем не думаю — просто работаю. И, кажется, это главное, что я понял про резиденции. Я не так часто в них участвую и раньше не до конца осознавал, насколько это ценное время, когда можно действительно посвятить себя работе.

Конечно, прогулки, мероприятия, общение — всё это тоже важно. Но я приехал работать и хочу максимально использовать этот месяц. В обычной жизни во Владивостоке у меня много других задач, а здесь я могу на целый месяц стать просто художником. Это, наверное, и есть мой месяц жизни мечты: я художник и больше никто.

ТЫ ИЗ ВЛАДИВОСТОКА. КАК ТЕБЕ КАЖЕТСЯ, ЧЕМ ХУДОЖЕСТВЕННАЯ СЦЕНА САМАРЫ ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ТОГО, ЧТО ТЫ ЗНАЕШЬ ПРО ВЛАДИВОСТОК?

Я пока слишком мало времени провел в Самаре, чтобы по-настоящему понять ее арт-сцену. Есть видимый слой — выставки, мероприятия, проекты, — а есть более глубокие связи, история сообщества, то, что складывалось годами. Во Владивостоке я давно живу внутри этого контекста, поэтому знаю его уже на уровне таких пластов и взаимосвязей. За месяц в Самаре это невозможно почувствовать.

Но если говорить о том, что я успел увидеть, мне кажется, здесь довольно активная и живая сцена. По крайней мере, небольших событий, квартирных выставок, каких-то независимых проектов, на первый взгляд, даже больше, чем во Владивостоке. При этом самарские художники довольно заметны и за пределами города — я регулярно встречаю их на других площадках и проектах. Если сравнивать с Владивостоком, мне кажется, самарские художники сейчас чаще появляются в общероссийском художественном контексте.

Мне очень понравилась Галерея «Виктория». Я уже говорил ребятам, что для меня она выглядит не просто как галерея, а как полноценный Центр Современного Искусства. Во Владивостоке сейчас такого комплексного институционального пространства, наверное, не хватает. У нас есть «Заря», которую я очень люблю. Сейчас она, как мне кажется, переживает второе дыхание: вернулась резиденция, появились новые проекты. Она, возможно, уже не такая масштабная, какой была в начале, но зато полностью встроилась в городскую среду.

Виолетта Гришина

куратор мастерских художественного производства Галереи «Виктория»

КАК ПРОХОДИЛ ОТБОР В РЕЗИДЕНЦИЮ ЭТОГО СЕЗОНА? ПОЧЕМУ ВЫБОР ПАЛ ИМЕННО НА ЭТИХ ХУДОЖНИКОВ?

Решение было коллегиальным: все заявки рассматривали кураторы Галереи и преподаватели мастерских. Было много интересных заявок, но мы обращали внимание на тех художников, чье искусство раскрывает нетипичные технические подходы в работе с традиционными медиумами.

Например, в Галерее есть мастерская керамики, и уже несколько лет студенты создают интересные керамические произведения. Но Анастасия Крохолева делает кинетическую керамику — ее работы двигаются и поют. Нам было важно привнести этот опыт, а Анастасии — воплотить свою задумку в жизнь, и наше оборудование позволяло это сделать.

Также в наших мастерских мы развиваем направление тиражной графики. Михаил Чувакин привлек нас тем, что не использует готовую технику. Он понимает логику создания образа и экспериментирует с разными печатными техниками, конструируя процесс под идею. Это тоже про переосмысление традиционного медиума, но уже в печати.

И еще один важный для нас момент — поддержка художников из регионов, потому что у них меньше возможностей воплотить свои идеи.

КАКИЕ СОВЕТЫ ВЫ МОГЛИ БЫ ДАТЬ ХУДОЖНИКАМ И ХУДОЖНИЦАМ, КОТОРЫЕ ХОТЕЛИ БЫ ПОПАСТЬ В ВАШУ РЕЗИДЕНЦИЮ В СЛЕДУЮЩИХ СЕЗОНАХ? ЧТО ИМ ВАЖНО УЧИТЫВАТЬ, КОГДА ОНИ ПОДАЮТ ЗАЯВКИ?

Нам важно понимать, что человек хочет сделать, почему он хочет это сделать в принципе, почему именно у нас и, главное, как он хочет это сделать.

Мы не приняли некоторые заявки, когда у художника была идея, но не было четкого плана ее реализации и он ждал, что Галерея фактически воплотит эту идею за него: на нашем оборудовании, за наш счет и силами наших специалистов. Такие взаимоотношения с художником возможны, но не в рамках резиденции, потому что смысл резиденции — в опыте производства искусства.

Как куратору мастерских, мне интересен не только замысел, но и мастерство художника. Ценно, когда художник использует простые технические средства и добивается вдохновляющих результатов.

По сути, мы поддерживаем переосмысление классических медиумов: как с помощью традиционного оборудования делать современное искусство, как совмещать традиционные техники с новыми медиа. Вот это нам интересно, и это хочется поощрять, показывать и рассказывать об этом.

Анастасия Альбокринова

куратор Галереи «Виктория»

КАК ВАМ КАЖЕТСЯ, ЧЕМ ВАША РЕЗИДЕНЦИЯ ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ДРУГИХ В ГОРОДАХ РОССИИ?

Резиденция Галереи «Виктория» отличается своей молодостью — в этом году она проходит впервые, а значит, еще только вырабатывает свою уникальность в системе арт-резиденций России. Но кое-что можно сказать уже сейчас.

Во-первых, эта резиденция дает художнику свободу работать над своими проектами. Мы не требуем исследования места, не задаем тему, а предлагаем автору время и место, чтобы сконцентрироваться на собственных задачах.

Во-вторых, мы предоставляем профессионально оборудованные студии, аналогов которым в стране очень немного. Это шелкографические, ризографические, офортные станки, а также керамические печи объемом до 1000 литров. С доступом к такому оборудованию художник может выйти на более крупный формат, что и показали оба наших резидента: Крохалева сделала масштабную скульптуру-фонтан, Чувакин — почти метровые офорты.

В-третьих, мы предлагаем лучшее, что у нас есть, — летнюю Самару и работу с видом на Волгу. Всегда можно, утомившись творческим трудом, перейти дорогу, переодеться в плавки и искупаться на городском пляже.

Наконец, итог резиденции — возможность сделать выставку в Зале А, продемонстрировать финальные или промежуточные результаты своей работы, получить кураторскую поддержку и зрительский интерес.

ЕСТЬ ЛИ УЖЕ ПЛАНЫ НА НОВЫЙ ОПЕН-КОЛЛ РЕЗИДЕНЦИИ?

Конечно! Зимой 2027 года мы хотим запустить резиденцию для местных художников. Им не меньше, чем иногородним, нужна возможность сконцентрироваться на своем творчестве, возможно, взять паузу от работы или учебы. Мы выбрали именно период январь–февраль, чтобы попасть в каникулы.

А в нашей летней резиденции для иногородних авторов мы будем ждать тех, кто предложит наиболее интересные методы художественного производства и сможет наиболее эффективно воспользоваться временем в резиденции. Наша задача — в том числе развитие медиума печати и керамики, поэтому мы будем внимательно искать художников, готовых к эксперименту и исследованию как в аспекте производства искусства, так и в вопросах его экспонирования.